Снимаю шляпу! Михаил Ксенофонтович Соколов (1885 – 1947). Часть 1.

Михаил Ксенофонтович Соколов (1885 – 1947). Часть 1.

Провинциальный мечтатель – таких в русской провинции каждый второй. Мечтающий о большом мире, который «где-то», о насыщенной и яркой жизни, которая «где-то там». В Париже.

Но далеко не каждый мечтатель становится настоящим художником – нужно суметь удержать свою мечту, заплатить за это.

Он чем-то был похож на Мартина Идена, или на кого-то еще из героев Джека Лондона. Талантлив, беден (отец – ремесленник), на деньги купца-благодетеля поехал учиться в Строгановское училище, отучился год и вернулся домой, в Ярославль… Призван на военную службу во флот. Потом война (1914-1917). Петроград. И постоянные мечты о большом искусстве (всё происходящее с ним в реальности – война, революция - как будто не имеет большого смысла).

Как всякий нормальный провинциал, попав в столицу, Соколов первым делом становится авангардистом. Сразу добился успеха, был отмечен… И одновременно обруган Николаем Пуни за недостаток вкуса. О-хо, как же трудно человеку из низов научиться отличать трагедию от мелодрамы, доброту от сентиментальности, красоту от слащавости… То, что некоторым – благодаря семье - дается с рождения. Как трудно научиться отличать подлинный ум от интересничанья и апломба:

Он и сам это чувствовал – свою вторичность, авангард второй свежести. И в конце концов весь этот свой авангардный период уничтожил (уцелели лишь те работы, которые к тому времени успели разойтись по коллекционерам).

И совершенно отчетливо Соколов пошел назад: в музеи, к классикам.

Его живопись пахнет музеями. Порой он ошибается, попадает мимо – на что ему тут же укажут «добрые люди», но продолжает, как Мартин Иден, работать практически на износ, создавая сотни рисунков, уходя в свою мечту.

Он едет сначала в Тверь, где знакомится с художницей Антониной Софроновой. Потом Ярославль, потом опять Москва (две недели живет в Москве, две в Ярославле; две в Москве – две в Ярославле, ни там, ни тут). Будучи, по сути, ровесником с художниками «Маковца», Соколов - не смотря на близость их пластическим поискам – остается в стороне от этого объединения. Слишком близко находится Ярославль, чтобы оторваться от него. Соколов вообще остается в стороне от всяких объединений, и в этом его проблема: одиночка в ту эпоху не выживал. Одиночка никогда не выживает.

Он очень неохотно принимает чью-либо помощь, живет часто впроголодь – принимает только поклонение. Главным образом, от женщин.

Его вторая жена, Марина Баскакова была знатного происхождения – он жил с ней в крохотной комнатке, с одной кушеткой, сломанным столиком и кучей картин по углам. Она говорила, что своего прежнего мужа могла разбудить ночью и послать за апельсинами. А вот Михаил Соколов сам ее куда хочешь посылал, и она бегала… Как-то сумел он заразить ее своей мечтой. Соколов сам выбирал ей шляпки – такие виделись ему в парижских снах - и заставлял носить:

Как и художники «Маковца», Соколов ищет силу для своего творчества в искусстве прошлого, «вперед через прошлое».

Он заново открывает художественную культуру и проживает в ней всё самое ценное для себя, делая это современным и актуальным.

Соколов вновь и вновь возвращается к одним тем же сюжетам, пытаясь «нарыть» то, что делает искусство прошлого таким притягательным и волнующим до сих пор.

Если авангардист хочет открыть что-то новое и бежать дальше, то живописец хочет возвращаться и возвращаться, писать и писать, любоваться… Живопись – консервативное искусство.

Французский дух, который Соколов вдохнул в музее Современного Западного искусства (в коллекциях Щукина и Морозова) оказался достаточно концентрированным – оказалось, с этим запасом французскости вполне можно было жить в Москве

Возможно, от этого у Соколова возникла чуть лишняя театральность, ставшая его маской (книжная французскость). Но, с другой стороны именно эта театральность и вывела его на большое искусство: Соколов смотрел на окружающую его жизнь, как в перевернутый бинокль – отдаляя от себя реальность, погружая ее в свою мечту. И в конце концов, его мечта стала явью: Москва превратилась для него в Париж:

Вот московский Монмартр (судя по крутизне, это один из переулков от Сретенки к Трубной):

Он стал в Москве тем, кем в Париже был Утрилло.

Полностью отдавшись своей мечте, полностью выключившись из повседневности, Соколов в конце концов, приходит к той же самой свободе, к которой пришел его парижский ровесник – одинокий гений-самоучка.

Безлюдная Москва Соколова узнаваема по духу и совершенно не узнаваема географически. Он легко меняет детали, подробности - став настоящим москвичом, который может обращаться со своим городом так, как ему заблагорассудится (это приезжие точно знают, сколько колонн у Большого театра).

Человек яркий, знающий себе цену, попав в чужую среду (в Москве 20-х был гений на гении и гением погонял), он, похоже, сознательно выбрал себе роль отверженного. (А что еще оставалось?) «Непризнанный гений». Он странно одевался, носил длинные волосы, зимой и летом ходил без шапки… Длинное пальто, трубка (хотя не курил) – в этой странности видели что-то манерное, провинциальное, и сторонились его. Он писал «странную» графику на такие же мятущиеся сюжеты – серия про св. Себастьяна, французская революция, Голгофа… Он не пил спиртного – вероятно от того, что в его крови был странный нездешний кислород, который вызывал странные реакции. И в конце концов некоторая манерность, нарочитость, придуманность, сохранявшаяся поначалу в его картинах, ушли: мечта изменила состав его крови полностью – его картины перестали быть странными, они стали именно такими, единственно возможными.

Под действием мечтательного глотка кислорода, который он вдохнул в коллекциях Щукина и Морозова, у Соколова в конце концов изменился состав крови – его живопись обрела подлинность и силу. Потому что живопись меняется только когда меняется сам художник.

Соколов в конце концов дорос до своей мечты.