Eshka-43 (eshka_43) wrote,
Eshka-43
eshka_43

Categories:

Горизонт сознания. Константин Сутягин

Вот представляю себе: написал Лев Толстой «Анну Каренину», повесил в сети, и тут же внизу появляется комментарий: «Ну ты и баран, Лёвка, а еще граф! Читай Зигмунда Фрейда: баба под паровоз только спьяну прыгнет!»
И всё, повисла неприятная концовка, перечеркивающая предыдущие два гениальных тома. Какой-то крендель прокомментировал великий текст в режиме онлайн, и всё величие скисло. (Концовка – важная вещь, симфонические произведения кончаются не кое-как: тактов за 50 слушатель приходит в себя, подбирается, разминает плечи и готовится бешено аплодировать, а то. Композиторы не дураки). Поэтому, конечно, Лев Толстой опять пытается закончить хорошо, начинает объяснять – пишет еще страниц 100... а этот загадочный читатель опять в конце вешает свою соплю: «Выжил из ума! Теперь вижу - точно выжил!»

Граф начинает опять в чем-то оправдываться перед этим придурком, а про книгу все забывают, следят: кто кого?

Счастье, что Толстому ничего этого делать не нужно было - само общество тогда защищало «больших людей», у «маленьких» не было даже возможности нахамить им. (Если кто и спорил с ним по этому поводу – то тоже вполне серьезные люди: Катков, Леонтьев). Существовал антидемократический фильтр, и поэтому с одной стороны Толстой написал великий роман, а с другой – читатели смогли этот роман оценить и восхититься-порадоваться.

«Большой человек» задавал вкус, стиль, язык, охранял культурные границы и не позволял их разрушать.

«Большой» поддерживал этические границы (герои, святые и праведники).

Большой в науке – задавал свои планки, в военном деле свои. «Большой» - мягко, жестко – но всегда навязывал свою волю «маленькому», благодаря чему было в истории что-то, что мы пока еще называем «великим». Как только «маленький» вывернулся и сравнялся с «большим», слово «величие» сразу стало употреблять неприлично, и оно куда-то выпало из лексикона (только недобитый совок еще нет-нет, да ляпнет и сам испугается). В самом деле, если нет иерархии (выше-ниже), то складывается новая модель: «ничего великого на самом деле нет».

Похоже, всё-таки, что в конце советской эпохи сработали естественные-биологические законы, и (за два поколения, худо-бедно) в обществе снова сложилась иерархия: появились люди, чье мнение слышали, советская аристократия (от Д. С. Лихачева до С. Ф. Бондарчука).

Возникло даже советское дворянство - таким статусом обладали, например, москвичи. Они и выглядели (казалось — или правда так?) интеллигентнее, и говорили умнее, были информированней (даже лифтёр из типографии «Правда» в провинции был не просто лифтер, а авторитетный человек, чистая правда, знаю). Поэтому, чтобы выбиться в знать, люди стремились в Москву. Включался механизм «личного дворянства»: получить приглашение на кафедру, поступить в серьезный институт, попасть в столичную театральную труппу... В кр. случае жениться на «москвичке» (с целью повышения родовитости). Т.е., если рассуждать строго, то кумовство, лимит и спецраспределители всё-таки ближе были к цветущей сложности, чем к застою. По сравнению с элементарным «взял кредит и купил квартиру».

С отменой прописки слово «москвич» стало просто техническим обозначением.

Понятие «страна», «гражданство» - пока еще обладает статусностью. Серьезным аргументом, пишет Довлатов, в третьей эмиграции было: «А мне сказал один американец...» Американцы сегодня – это как раньше москвичи.

На выставке Дж. Поллока разговаривали с одним итальянским художником, и он – с капелькой обиды, конечно - объяснил, что если бы Поллок был итальянцем, никто бы о нем не говорил, не стоил бы он таких денег. Статус итальянского художника сегодня значительно ниже американского. У французского чуть выше итальянского (спасибо импрессионистам). Статус монгольского художника равен нулю - если нет живописной истории, если в стране не было великих живописцев, то выходец оттуда никогда не станет великим (точнее, его никогда не признает таковым культурная среда, будь он хоть трижды гениальный). Не наследует знатность своего рода – в лучшем случае ему придется менять гражданство на более престижное.

Великие художники бывают только в великой стране - Карл Пятый (Габсбург), Веласкес, Гойя — поэтому словосочетание «испанский художник» пока еще весомо.







Две недели назад в Москве, в институте Сервантеса собирались испанские и русские художники поговорить на тему живописи, обсудить свои цеховые дела. Под конец выступил молодой человек и долго говорил, что ему смешно нас всех слушать, ведь дураку ясно, что живопись умерла, а мы что-то тут обсуждаем, дураки. По ходу выясняется, что он вообще не живописец, а актуальный художник, и пытается втянуть нас в обсуждение своих актуальных вопросов, грамотно вешая нам свою концовку-скандал, перечеркивая предыдущий разговор. Ну, это ладно – такая у человека работа. Но потом с ним разговаривали в кулуарах, и вдруг выяснилось: что такое живопись, он вообще не имеет ни малейшего представления. Совершенно.

- А Илья Кабаков?- горячится он, - ведь это живопись?!

Хохот в зале.

Молодой человек смотрит на нас, как на злобных сектантов, не желающих признать очевидное, которые не верят в существование мобильных телефонов - и тогда до всех доходит печальная вещь: он же и правда не понимает... Не придуривается, чтоб поскандалить, всё по честному у него, такая картина мира. Действительно – музей Гугенхейма, Кабаков, какого еще рожна? Холст, масло, на стене висит - какая еще нужна другая живопись?
Нет у него в голове этого участка мозга – что же теперь, убить его? И таких 90 %, кто не понимает в живописи – да и не обязаны... Вот только обязательно ли давать им «свободу слова»? Позволять им высказываться по поводу того, в чем не разбираются? (Если правда ждем чего-то великого). Дескать, давайте проголосуем: хорошая это картина, или дрянь?



Большинство всегда выберет КВН и Поле Чудес, «Синих носов» и фаллос на разводном мосту в Петербурге (прикольно!).

Поскольку теперь всё решает арифметика, то голос любого академика на различных майданах весит ровно столько же, сколько голос дворника, на днях получившего гражданство.

А уж если дворник приехал в Москву с братом (1+1=2), с женой, да еще племянником, то 1 (один единственный) академик точно заткнулся.

На лбу сегодня ни у кого не написано (к сожалению): значительный он человек, стоит его слушать, или ничего особенного, болтун.

Как у военных хорошо: старший по званию — младший, всё понятно, всё видно сразу по погонам. Лейтенант не будет выделываться перед майором и (самое приятное) даже не будет пытаться. Высказал свою точку зрения — а там примут её или нет - майору решать.

Так бы и в культуре, и в остальных вещах - чтоб лейтенанты, генералы, майоры тоже (по гамбургскому счету). Или уж тогда договорим до конца: если все имеют право, если равенство - то ничего великого никогда не будет и не может быть (по определению). Ни великой литературы, ни великой живописи, ни великой страны – ничего. Всё в прошлом. А само слово запишем в ненормативную лексику.

Вот только произнес: «Великий русский народ» - и сразу-мгновенно реакция: «Ага! Ну щас, как же!»

Поэтому никто и не произносит. Поэтому и не великий.
Tags: А пофилософствовать?, Живопись, Искусство
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments