Eshka-43 (eshka_43) wrote,
Eshka-43
eshka_43

Categories:

Одесса это было нечто...

Я проводила там у братьев мамы почти все детские каникулы и уже в поезде улыбалась, - это был неповторимый пронизанный юмором город - взрывная смесь русский, евреев и греков - перестройка двух последних для города помножила на ноль, а русские остались заложниками желания левой пятки вождей всех мастей сесесера... Если у меня и присутствует в органоне уже на физическом уровне чувство юмора и чем угрюмее жизненные обстоятельства, тем самоирония становится сильнее - именно ирония по отношению к самому себе и была главным в этом смеющемся в первую очередь над собой городе. Это было неповторимым нигде в мире качеством, не просто лицом - душой города, кричащим против монополизма мира - вопящем в желании сохранить свое неповторимое лицо. Большой гребенкой объединения и смешания мира стирается характер стран и городов. Мир становится большой америкой, где перемешаны национальности и остается еще разница только в цвете кожи и религии, и та стирается понемногу. Мир из ЧЕЛ-оВЕКов разных стран с их национальным характером превращается в землян... Судя по Одессе, как самом ярком показателе, это очень грустно.
========================================

Уезжал Шамис. Сказал — приходите, возьмите, что надо. Народ потянулся. Прощаться и брать.
Горевоцкие тоже пошли. Оказалось — поздно! На полу в пустой гостиной валялась только стопка нот «Песни советской эстрады», а на подоконнике стояла клетка с попугаем. Горевоцкая, тайная жадина, стала голосить — да зачем же вы уезжаете, кидаться на грудь Шамису, косясь, а вдруг где-нибудь что-нибудь. Шамис, растроганный показательным выступлением Горевоцкой, говорил, мол, что ж вы так поздно, вот посуда была, слоники, правда пять штук, книги, кримплены. А Горевоцкий шаркал ножкой — да что вы, мы так, задаром пришли. После горячих прощаний Горевоцкая уволокла ноты и попугая. Не идти же назад с пустыми руками.
Попугая жако звали Зеленый. Зеленый был серый, пыльный, кое-где битый молью, прожорливый и сварливый. На вопрос, сколько ему лет, Шамис заверил, что Зеленый помнит все волны эмиграции. Даже белую, в двадцатые годы.
Первый день у Горевоцких Зеленый тосковал. Сидел нахохленный, злой. Много ел. Во время еды чавкал, икал и плевался шелухой. Бранился по-птичьи, бегал туда-сюда по клетке и громко топал. На следующее утро стал звонить. Как телефон и дверной звонок. Да так ловко, что Горевоцкая запарилась бегать то к телефону, то к двери. Еще через сутки он прокричал первые слова:
— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сво-о-лочь!
— Значит, он и у Зельмана жил!.. — воскликнула Горевоцкая.
Зельман Брониславович Грес был известным в Черновцах квартирным маклером.
Последующие пять дней Зеленый с утра до вечера бормотал схемы и формулы квартирных обменов, добавляя время от времени «Вам как себе», «Побойтеся Бога!», «Моим врагам!» и «Имейте состраданию». Тихое это бормотание внезапно прерывалось истеричным ором:
— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сволочь!
Через неделю в плешивой башке попугая отслоился еще один временной пласт, и Зеленый зажужжал, как бормашина, одновременно противно и гнусаво напевая:
— Она казалась розовой пушин-ы-кой
В оригинальной шубке из песца...
— Заславский! Дантист! — радостно определила Горевоцкая. — Я в молодости у него лечилась, — хвастливо добавила она и мечтательно потянулась.
Зеленый перестал есть и застыл с куском яблока в лапе. Он уставился на Горевоцкую поганым глазом и тем же гнусавым голосом медленно и елейно протянул:
— Хор-роша! Ох как хор-роша!
Горевоцкий тоже посмотрел на жену. Плохо посмотрел. С подозрением.
— Может, он тебя узнал?!
— Да ты что?! — возмутилась Горевоцкая. — Побойся Бога!
— Имейте состраданию! — деловито заявил Зеленый и, громко тюкая клювом, принялся за еду.
Ночью он возился, чесался, медовым голосом говорил пошлости и легкомысленно хохотал разными женскими голосами.
— Бордель! — идентифицировал Горевоцкий, злорадно глядя на жену. — Значит, ты не одна у него лечилась!
От греха попугая решили отдать в другие руки. Недорого. Зеленый, в ожидании участи, продолжал напевать голосом дантиста, внимательно следя за Горевоцкой из-за прутьев клетки:
— Моя снежин-ы-ка!
Моя пушин-ы-ка!
Моя царыца!
Царыца грез!
Вечером пришла покупательница — большая любительница домашних животных. Зеленый пристально взглянул на потенциальную хозяйку, отвернул голову и скептически изрек:
— Ничего особенного! Первый рост, шестидесятый размер!
— Это я — первый рост?! — возмутилась покупательница и, обиженно шваркнув дверью, ушла.
— Магазин готового платья? — предположил Горевоцкий. И тут же засомневался: — Хотя... попугай в магазине...
— А может, Фима Школьник? Он немножко шил... — покраснела Горевоцкая и опустила ресницы.
— Школьник? — подозрительно переспросил Горевоцкий.
Зеленый четко среагировал на ключевое слово «школьник» и завопил:
— Товарищ председатель совета дружины! Отря-ад имени Павлика Морозова, живущий и работающий под девизом...
— Живой уголок. В сто первой школе, — хором заключили Горевоцкие.
А Зеленый секунду передохнул и заверещал:
— Зельман! Тапочки! Сво-о-лочь!
По городу разнеслась весть, что попугай Горевоцких разговорился и раскрывает секреты прошлого, разоблачает пороки прежних хозяев и при этом матерится голосом бывшего директора сто первой школы.
Из Израиля, Штатов, Австралии, Венесуэлы полетели срочные телеграммы: «Не верьте попугаю! Он все врет!»
Горевоцкие завели себе толстый блокнот, забросили телевизор, каждый вечер садились у клетки с попугаем и записывали компромат на бывших владельцев птицы.
«Морковские, — писал Горевоцкий, — таскали мясо с птицекомбината в ведрах для мусора».
«Реус с любовницей Лидой гнали самогон из батареи центрального отопления».
«Старуха Валентина Грубах, член партии с 1924 года, тайно по ночам принимала клиентов и торговала собой».
«Жеребковский оказался полицаем и предателем, а его жена его же и заложила».
«Сапожник Мостовой, тайный агент НКВД, брал работу на дом и по ночам стучал молотком. Будя соседей».
Однажды Зеленый закашлялся и сказал, знакомо картавя:
— Алес, Наденька! Рэволюция в опасности!
Горевоцкие испуганно переглянулись. А попугай с той поры замолчал. Выговорился.
И только иногда, когда Горевоцкий приходит с работы, попугай устало и грустно произносит:
— Зельман, тапочки! Надень тапочки! — и ласково добавляет: — Сволочь...
Tags: А улыбнуться?, От-себя-тина
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments