April 29th, 2020

К дню рождения Ленина - к спору...

Что есть Ленин - ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТ! Это главное. Когда интернационал в Европе залили кровью, а Россия потеряла четверть земли и бог весть сколько промышленности и сельского хозяйства, когда по ней шастали все, кто только мог целыми армиями, то он вынужденно вернулся в страну из Европы, которая споткнулась на мировом интернационале, возможно, его засунули в вагон именно немецкие коммунисты, элементарно спасая от смерти. Так что интернациональные лозунги - мир народам, землю крестьянам, фабрики рабочим так легко и вписались в разруху после февральской революции, за год полностью развалившей страну. А так как социализм-интернационализм не может быть в отдельно взятой стране. то приход сильной личности. типа Сталина, был неминуем, как не минуем уход (даже путем уничтожения ленинской интернациональной гвардии и проамериканского Троцкого). И только крепкая жесткая рука могла поставить страну на место, включив в восстановление промышленности еще дореволюционные связи и воспользовавшись царскими офицерами и интеллигенцией, не удравшей, понимающей происходящее и вставшей на сторону советской власти даже и путем самоуничтожения ради сохранения страны. А Ленин - бумажный тигр в данных обстоятельствах. Если бы не он, стране был бы полный развал. Параллель между февральской, где Керенский=Ельцын и перестройкой и приходом Путина с приходом Сталина напрашивается сама собой только с той разницей, что у Путина есть выбор мягкого перехода к социализму с капиталистическим лицом, без сталинской удавки, а у Сталина выбора не было совсем.

10-летие Большого адронного коллайдера: какие открытия удалось сделать и что будет дальше...

Подробно - https://www.kp.ru/daily/26879.5/3923230/

Дым рассеивается, у ворот рая стоят Равшан и Джумшут в белых халатах и в очках.
Открываются ворота.
Выходит Апостол Петр (Светлаков)
- Э, вы че тут делаете?
- А, щьто делаим? Э ми тут...
- Я вас спрашиваю, что у вас там бабахнуло?
- Бабащнуль, да сильна, бабащнуль белемге калайдер сламался, нащяльника...
- Коллайдер? Да вы там ваще охренели что ли? Да вы поняли, что вы там натворили? Вы нахрена его ваще строили?
- Хигис деляли...
- Какой еще хигис?
- Бозонма хигис делали... Адин сделали, фтароой сделали, и вместе их два один сделали...
- Вы их че, столкнули что ли?
- Нет, нащяльника, защема сталкнули... Проста разагнали быстра... ощеня быстра... они сами станълкнулися, нащяльника... а
патооом, патооом эжембе пещельбехъ бихтимиле шайтанама!
- Ну вы ваще придурки! Ну нахрена вам это было надо? Еще один Большой Взрыв захотели?
- Зрыв бальшой, нащяльника, ощеня бальщой зрыв, шайтан - бабащнуль калайдерма кирьдихълар..
- Ну, хрен с вами, заходите, экспериментаторы, блин.
- А там еще за нами потом заходить будут...
- Вы че, идиоты, кроме себя еще кого-то угробили?
- Защем угробили...? Не угробили, там калайдерма сламался...
- Ладно, сколько вас там
- Щесь милиардав... С половинама...

ФАНТАСТИКА В ТЕСТЕ... От Бушкова...

изрядно пьянеешь, мрачно и неожиданно, как умеют только славяне....
*Возле огромного, но варварски обшарпанного особняка графа Дракулы на широких ступенях собралась всегдашняя компания. Два залетных вервольфа в замшевых пиджаках скучающе щупали повизгивающую для порядка ведьму. Рядом один домовой татуировал другому на левой ягодице - есть ли жизнь на Земле? - бродили взад-вперед, утопив руки в карманах щекотуны-безобразники неизвестно из каких мифов. Черти ваксили копыта. Выводок шишог сочинял Алле Пугачевой письмо. Бродил неприкаянным чужаком бородатый маг из Атлантиды. До настоящего вечернего загула было еще далеко. Только опохмелялись в сторонке лешие с опухшими славянскими харями. Табунок зевающих кикимор в латаных повойниках водил хоровод, гнусавя - Не кукушки прокричали, плачет Танина родня -. Благообразный домовой акомпонировал им на балалайке ущипательные руладыю. И упырь Савва Иванович в в серой паре мешком с умным морщинистым и усталым лицом деревенского конюха, почитывающего вечерами Монтеня и Плиния, ловко сцапал за лацканы прохожего со стандартным лицом среднестатистического обывателя - Стой, падло, кровь высосу! - Сукин-распросукин кот танцевал полонез Огинского с англзированным заморским троллем.......
Уехал герой с бала на облезлой Победе с откидным брезентовым верхом.На ее капоте росли бледные светящиеся поганки, крылья разъела голубая ржа и кто-то спер переднее левое колесо. Но машина еще ездила, когда ее материли. И бесшумно покружив вокруг памятника Неизвестному Подлецу, притворяющемуся живым, герой укатил к бениной маме*

Япона мать ! (р-р-романс)

Сними с ушей горячую лапшу,
Которую ты сам на них повесил,
И станешь вновь пригож, доступен, весел,
А я об этом в рифму напишу
Не хокку и не танку, а романс —
Историю любви твоей (новейшей).
Я буду понимающей, как гейша,
Входя с чужой душою в резонанс.
Твоё письмо о том, что мир жесток
И вечно бьёт по печени ногами,
Я на весу сложу, как оригами,
И из письма получится цветок.
Ещё e-mail — ещё цветок в руке.
Потом из них составлю икебану.
Но отвечать тебе уже не стану,
А лучше выпью тёплого сакэ
И через силу суси закушу!
А то, что я никто на этом пире,
Ещё не повод делать харакири,
Но точно —
повод снять с ушей лапшу.

Смейся - вопреки....где она теперь та Одесса!

Город моих детских каникул с запахом моря и улыбкой до ушей...

Рассказ напечатан изначально в одесском юморном журнале

Уезжал Шамис. Сказал — приходите, возьмите, что надо. Народ потянулся. Прощаться и брать.
Горевоцкие тоже пошли. Оказалось — поздно! На полу в пустой гостиной валялась только стопка нот «Песни советской эстрады», а на подоконнике стояла клетка с попугаем. Горевоцкая, тайная жадина, стала голосить — да зачем же вы уезжаете, кидаться на грудь Шамису, косясь, а вдруг где-нибудь что-нибудь. Шамис, растроганный показательным выступлением Горевоцкой, говорил, мол, что ж вы так поздно, вот посуда была, слоники, правда пять штук, книги, кримплены. А Горевоцкий шаркал ножкой — да что вы, мы так, задаром пришли. После горячих прощаний Горевоцкая уволокла ноты и попугая. Не идти же назад с пустыми руками.
Попугая жако звали Зеленый. Зеленый был серый, пыльный, кое-где битый молью, прожорливый и сварливый. На вопрос, сколько ему лет, Шамис заверил, что Зеленый помнит все волны эмиграции. Даже белую, в двадцатые годы.
Первый день у Горевоцких Зеленый тосковал. Сидел нахохленный, злой. Много ел. Во время еды чавкал, икал и плевался шелухой. Бранился по-птичьи, бегал туда-сюда по клетке и громко топал. На следующее утро стал звонить. Как телефон и дверной звонок. Да так ловко, что Горевоцкая запарилась бегать то к телефону, то к двери. Еще через сутки он прокричал первые слова:
— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сво-о-лочь!
— Значит, он и у Зельмана жил!.. — воскликнула Горевоцкая.
Зельман Брониславович Грес был известным в Черновцах квартирным маклером.
Последующие пять дней Зеленый с утра до вечера бормотал схемы и формулы квартирных обменов, добавляя время от времени «Вам как себе», «Побойтеся Бога!», «Моим врагам!» и «Имейте состраданию». Тихое это бормотание внезапно прерывалось истеричным ором:
— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сволочь!
Через неделю в плешивой башке попугая отслоился еще один временной пласт, и Зеленый зажужжал, как бормашина, одновременно противно и гнусаво напевая:
— Она казалась розовой пушин-ы-кой
В оригинальной шубке из песца...
— Заславский! Дантист! — радостно определила Горевоцкая. — Я в молодости у него лечилась, — хвастливо добавила она и мечтательно потянулась.
Зеленый перестал есть и застыл с куском яблока в лапе. Он уставился на Горевоцкую поганым глазом и тем же гнусавым голосом медленно и елейно протянул:
— Хор-роша! Ох как хор-роша!
Горевоцкий тоже посмотрел на жену. Плохо посмотрел. С подозрением.
— Может, он тебя узнал?!
— Да ты что?! — возмутилась Горевоцкая. — Побойся Бога!
— Имейте состраданию! — деловито заявил Зеленый и, громко тюкая клювом, принялся за еду.
Ночью он возился, чесался, медовым голосом говорил пошлости и легкомысленно хохотал разными женскими голосами.
— Бордель! — идентифицировал Горевоцкий, злорадно глядя на жену. — Значит, ты не одна у него лечилась!
От греха попугая решили отдать в другие руки. Недорого. Зеленый, в ожидании участи, продолжал напевать голосом дантиста, внимательно следя за Горевоцкой из-за прутьев клетки:
— Моя снежин-ы-ка!
Моя пушин-ы-ка!
Моя царыца!
Царыца грез!
Вечером пришла покупательница — большая любительница домашних животных. Зеленый пристально взглянул на потенциальную хозяйку, отвернул голову и скептически изрек:
— Ничего особенного! Первый рост, шестидесятый размер!
— Это я — первый рост?! — возмутилась покупательница и, обиженно шваркнув дверью, ушла.
— Магазин готового платья? — предположил Горевоцкий. И тут же засомневался: — Хотя... попугай в магазине...
— А может, Фима Школьник? Он немножко шил... — покраснела Горевоцкая и опустила ресницы.
— Школьник? — подозрительно переспросил Горевоцкий.
Зеленый четко среагировал на ключевое слово «школьник» и завопил:
— Товарищ председатель совета дружины! Отря-ад имени Павлика Морозова, живущий и работающий под девизом...
— Живой уголок. В сто первой школе, — хором заключили Горевоцкие.
А Зеленый секунду передохнул и заверещал:
— Зельман! Тапочки! Сво-о-лочь!
По городу разнеслась весть, что попугай Горевоцких разговорился и раскрывает секреты прошлого, разоблачает пороки прежних хозяев и при этом матерится голосом бывшего директора сто первой школы.
Из Израиля, Штатов, Австралии, Венесуэлы полетели срочные телеграммы: «Не верьте попугаю! Он все врет!»
Горевоцкие завели себе толстый блокнот, забросили телевизор, каждый вечер садились у клетки с попугаем и записывали компромат на бывших владельцев птицы.
«Морковские, — писал Горевоцкий, — таскали мясо с птицекомбината в ведрах для мусора».
«Реус с любовницей Лидой гнали самогон из батареи центрального отопления».
«Старуха Валентина Грубах, член партии с 1924 года, тайно по ночам принимала клиентов и торговала собой».
«Жеребковский оказался полицаем и предателем, а его жена его же и заложила».
«Сапожник Мостовой, тайный агент НКВД, брал работу на дом и по ночам стучал молотком. Будя соседей».
Однажды Зеленый закашлялся и сказал, знакомо картавя:
— Алес, Наденька! Рэволюция в опасности!
Горевоцкие испуганно переглянулись. А попугай с той поры замолчал. Выговорился.
И только иногда, когда Горевоцкий приходит с работы, попугай устало и грустно произносит:
— Зельман, тапочки! Надень тапочки! — и ласково добавляет: — Сволочь...