Category: литература

О мате...

К спору...давно отказалась от категоричности в любом вопросе - ищи и обрящешь...
Мат не содержит информации, это чистая эмоция очень полезная на войне для краткости и усиления приказа и в критических ситуациях мирного времени как спусковой крючок к примирению (снижает ярость - бьют и убивают молча). Вполне вероятно, что до христианства он был своего рода защитной магией, не даром первые христианские богословские книги на русском не найти теперь и в интернете, как-то давно наткнулась, кажется, псалтырь 16 века (по крайней мере книжка была точно религиозного содержания с крестом на обложке), написанный на старославянском, и обалдела...
Вон и Михалков со товарищи отметился https://derzhava.mirtesen.ru/…/Mihalkov-ne-schitayet-pravil…

Увы, такие книги, как Герасимов или Кучер в один присест, как роман, не прочтешь - пара страниц и -

ступор - слишком много сшибающей с ног информации...

Если грубо, то "признаков человечности" — всего два. Во-первых, это способность создавать принципиально новое знание, на основании рассудочной деятельности (а не комбинирования заученного, на что способны даже куры). Во-вторых, это способность сознательно поступить вопреки личной выгоде и общественному мнению. Например, голодая, поделиться пищей с чужаком. Или — закрыть собственным телом пулеметную амбразуру. Или — выполнять присягу, которую окружающие уже предали…
— Короче то, что в обычных условиях называется — "хочет быть умнее всех" и "нагло идет на принцип", — не то подсказал, не то дополнил каудильо.
— С ма-а-аленькой поправкой. Даже нарушая "канон", Homo Sapiens Sapiens добивается поставленной цели. Он походя создает вместо него новый. А вот "обезьяны" так не могут. Они ведь не думают головой, а слепо подражают. Одна из причин, почему "умники" исключительно редко выбиваются в "вожаки". За ними бессмысленно "слепо следовать"! А бездумно им подражать — смертельно опасно!
Трагедия в том, что подавляющее большинство людей "человеческим разумом" не обладают. Они его более или менее талантливо имитируют! А государство поощряет конформизм, так что шанс "пробиться" или сделать карьеру у имитаторов выше, чем у проявляющих признаки разума. Но, в случае опасности — "маскировка слетает". Отчего, периодически, настает форменный конец света… Кадровая Красная Армия — дружно разбегается, едва увидев немецкие танки. Могучая КПСС — безропотно сдает партбилеты… Второе горе в том, что память и подражательные способности у приматов развиты колоссально (обучение — суть та же дрессировка). В итоге — отсутствие "признака разумности" — надежно выявляется только поведением подопытного в экстренной ситуации. Внешность, слова и документы — тьфу. А мы — судим по внешности.

Твардовский - За далью даль... О Сталине...

Твардовский...
Кому другому, но поэту
Молчать потомки не дадут.
Его к суровому ответу
Особый вытребует суд.

Я не страшусь суда такого
И, может, жду его давно,
Пускай не мне еще то слово,
Что емче всех, сказать дано.

Мое — от сердца — не на ветер.
Оно в готовности любой:
Я жил, я был — за все на свете
Я отвечаю головой.

Нет выше долга, жарче страсти
Стоять на том
В труде любом!

Но кто из нас годится в судьи —
Решать, кто прав, кто виноват?
О людях речь идет, а люди
Богов не сами ли творят?

Не мы ль, певцы почетной темы,
Мир извещавшие спроста.
Что и о нем самом поэмы
Нам лично он вложил в уста?

Не те ли все, что в чинном зале.
И рта открыть ему не дав,
Уже, вставая, восклицали:
«Ура! Он снова будет прав…»?

Что ж, если опыт вышел боком,
Кому пенять, что он таков?
Великий Ленин не был богом
И не учил творить богов.

Кому пенять! Страна, держава
В суровых буднях трудовых
Ту славу имени держала
На вышках строек мировых.

И русских воинов отвага
Ее от волжских берегов
Несла до черных стен рейхстага
На жарком темени стволов…

Мы звали — станем ли лукавить? —
Его отцом в стране — семье.
Тут ни убавить,
Ни прибавить, —
Так это было на земле.
То был отец, чье только слово,
Чьей только брови малый знак —
Закон.
Исполни долг суровый —
И что не так,
Скажи, что так…

О том не пели наши оды.
Что в час лихой, закон презрев,
Он мог на целые народы
Обрушить свой верховный гнев…

Но в испытаньях нашей доли
Была, однако, дорога
Та непреклонность отчей воли,
С какою мы на ратном поле
В час горький встретили врага…

И под Москвой, и на Урале —
В труде, лишеньях и борьбе —
Мы этой воле доверяли
Никак не меньше, чем себе.

Мы с нею шли, чтоб мир избавить,
Чтоб жизнь от смерти отстоять.
Тут ни убавить,
Ни прибавить, —
Ты помнишь все, Отчизна-мать.

Ему, кто все, казалось, ведал,
Наметив курс грядущим дням,
Мы все обязаны победой,
Как ею он обязан нам…

На торжестве о том ли толки,
Во что нам стала та страда.
Когда мы сами вплоть до Волги
Сдавали чохом города.

О том ли речь, страна родная,
Каких и скольких сыновей
Не досчиталась ты. Рыдая
Под гром победных батарей…

Но в испытаньях нашей доли
Была, однако, дорога
Та непреклонность отчей воли,
С какою мы на ратном поле
В час горький встретили врага…

И под Москвой, и на Урале —
В труде, лишеньях и борьбе —
Мы этой воле доверяли
Никак не меньше, чем себе.

Мы с нею шли, чтоб мир избавить,
Чтоб жизнь от смерти отстоять.
Тут ни убавить,
Ни прибавить, —
Ты помнишь все, Отчизна-мать.

Ему, кто все, казалось, ведал,
Наметив курс грядущим дням,
Мы все обязаны победой,
Как ею он обязан нам…

На торжестве о том ли толки,
Во что нам стала та страда.
Когда мы сами вплоть до Волги
Сдавали чохом города.

О том ли речь, страна родная,
Каких и скольких сыновей
Не досчиталась ты. Рыдая
Под гром победных батарей…

И все от корки и до корки,
Что в книгу вписано вчера,
Все с нами — в силу поговорки
Насчет пера
И топора…

И правда дел — она на страже,
Ее никак не обойдешь,
Все налицо при ней — и даже
Когда молчанье — тоже ложь…

Вот и сказке конец, а кто слушал - молодец...

Не помню откуда...
Никто не заглядывал в те будни, что простираются за словами «Тут и сказке конец» – а это еще не конец, там обязательно должно что-то происходить, ведь живы положительные герои и даже часть отрицательных, и удачливому принцу причитается полкоролевства, а спасенной принцессе не обойтись без законного брака, она же не подзаборная какая-нибудь и не кухаркина дочь. Голова дракона (или тролля) валяется в пыли под забором на заднем дворе, куда ее откатили пинками кухонные мужики, чтобы не мешала таскать с ледника говядину и запечатанные жбаны. У царевны (или принцессы) нет ни одного приличного платья, и нужно ее срочно обшивать, старшие сыновья на стенку лезут от злости, и их вполне можно понять: они, скорее всего, старательно и серьезно готовились к восшествию на трон, изучали экономику, финансы и военное дело, пока младшенький в обществе говорящих серых волков болтался за тридевять земель (к тому же наверняка без паспорта и подорожной, так что дипломатам теперь отписываться не одну неделю). Министры ломают голову, как надлежащим образом разделить королевство пополам, не разрушив устоявшихся хозяйственных связей, не задев границы баронских имений и общинных выпасов. Если там есть биржа, она на всякий случай паникует, и курсы иностранных денежек скачут самым причудливым и идиотским манером. Простонародье, усмотрев реальные шансы на лишний уик-энд, гуртуется в кабаках и у дворцовых ворот – вдруг выкатят бочку? Один папаша-король на радостях надрался и тискает фрейлин. А сам принц сидит в горнице и понемногу начинает соображать, что начинается скучная будничная жизнь, потому что спасенная принцесса, став законной супругой, черта с два отпустит освобождать других принцесс и рубать драконов, ибо женщины невероятно практичны. В общем, болото, не зря же умница волк предупреждал, что больше они не увидятся…
Кечер

Максимов С. В. Нечистая, невѣдомая и крестная сила

Как отмечал первый издатель книги кн. В.Н.Тенишев, создавший в Петербурге «Этнографическое бюро» (1898), в своем труде С. В. Максимов пользовался «не только фактами, сообщенными моими сотрудниками, но и собственным огромным запасом наблюдений, собранным им еще в молодые годы, когда по образу пешего хождения, одетый странником, он отправлялся в народ. В живых образах рисует автор и мужика, и бабу, как тенетами опутанных верой в нечистую силу; с метким юмором характеризует простоватого русского черта и его незатейливые проказы и в то же время с удивительной глубиной оттеняет ту борьбу между миром язычества и христианства, которая и доднесь не закончилась еще на святой Руси». Имя писателя С.В.Максимова, посвятившего свою жизнь изучению жизни русского народа, было широко известно в России прошлого века. Его произведения высоко ценили И.С.Тургенев, Н.СЛесков, А.Н.Островский, М.Е. Салтыков-Щедрин, а А.Н. Пыпин, автор «Истории русской этнографии», назвал его одним из ярких представителей общественно-этнографического направления русской литературы. В 1900 г., за год до смерти, С.В. Максимов по представлению А.П.Чехова был избран почетным академиком по отделению русского языка и литературы Российской Академии Наук.

В книге С.В.Максимова выделены три части. Первая часть – «Нечистая сила» – знакомит читателей с народными представлениями о черте, о домашних духах – домовом, дворовом, баннике, овиннике; о духах, живущих в лесу, в поле, в озерах и реках – лешем, полевом, водяном, русалке. Вторая часть книги – «Неведомая сила» – описывает верования крестьян в магическую силу природы – огонь, воду, землю, а также суеверия и поверья, связанные с этим. В третьей части – «Крестная сила» – дается обзор праздников христианского календаря – святки, Рождество Христово, Новый год, Крещение Господне, Сретение Господне, Власьев день и т.д., описываются народные обычаи, обряды, игры, поверья, приметы, связанные с годовым кругом христианских праздников. Основной целью работы С.В.Максимова был сбор материалов по русским верованиям и праздникам, фиксация особого рода явлений народной культуры, что делает эту книгу ценным источником и для современных исследователей.
Скачать - https://runivers.ru/lib/book7799/450848/

"Проклятые" книги

Сообщение Elfaniel
В течение долгих столетий сокровенные знания существовали в изустных преданиях, сообщаемых Учителем своим ученикам. Адепт, получивший посвящение в той или иной школе мистерий, давал клятву никому не передавать того, что ему довелось узнать, и, следует заметить, клятва эта практически никогда не нарушалась: слишком хорошо понимали древние всю меру ответственности за обладание знаниями о тайнах мироздания, о магических науках, а также некоторыми сведениями в области естественных и точных наук. .
Создание записей, хроник и высеченных на камне священных текстов было следствием жизненной необходимости: бесчисленные войны, болезни и природные катаклизмы угрожали порой полным физическим уничтожением всем носителям знаний. Но и тогда доступ к сведениям, зафиксированным на пергаменте или на камне, имели лишь представители численно ограниченного жреческого сословия, нередко совмещавшие отправление религиозных церемоний и ритуалов с научно-исследовательской деятельностью. Впрочем, эта обстановка секретности имеет довольно веские основания.
По инициативе древнеиндийского царя Ашоки было создано "Тайное общество девяти Неизвестных", чем-то напоминавшее современные научно-исследовательские центры. Общество состояло из девяти величайших индийских ученых и мудрецов, задачей которых была систематизация и каталогизация всех научных знаний, полученных из древних священных рукописей и в результате экспериментов и наблюдений. Каждый из "девяти Неизвестных" написал по одной книге, посвященной той или иной отрасли научных знаний. Деятельность общества проходила в обстановке строжайшей секретности: царь Ашока, набожный буддист и убежденный противник войн, отлично осознавал, какой силой обладают знания, и не мог допустить их использования ради разрушения и войн.
Впрочем, царю было чего опасаться: научные сведения, которыми располагали его ученые, даже по современным меркам кажутся невероятными. Так, одна из книг была посвящена преодолению гравитации и управлению ею, созданию в земных условиях искусственной невесомости.
Труды других "Неизвестных" можно было бы счесть фантастикой, настолько они опережают возможности и технический уровень современной науки. Одна из работ посвящена теме создания и использования некого сверхмощного оружия, имеющего много общего с современными разработками в области ядерных и психотропных вооружений: другая содержит подробное описание и чертежи летательных аппаратов, позволявших древним авиаторам не только подниматься в воздух, но и совершать космические полеты.
Упоминание о трудах "девяти Неизвестных" встречается во многих древнеиндийских письменных источниках, хотя ни одну из этих книг так и не удалось обнаружить археологам. Предположительно, некоторые из этих книг до сих пор хранятся в монастырях Тибета и Индии, и, разумеется, буддийские ламы сделают все возможное, чтобы эти знания никогда не попали к представителям современной цивилизации.
Скептическому отношению ученых мужей к высочайшему уровню технического и научного развития древнеиндийской цивилизации был нанесен ощутимый удар, когда в 1875 г. в одном из храмов Индии обнаружили труды Бхарадваджи Мудрого, автора нескольких гимнов священной "Ригведы", жившего в IV в. до н. э. Книга называлась "Виманик Пракаранам" ("Трактат о полетах") и являлась одной из глав фундаментального сочинения "Вимана Видьяна" ("Наука о воздухоплавании"). Этот уникальный труд по аэронавтике содержал подробнейшие описания нескольких типов летательных аппаратов, сведения о некоторых особенностях полетов на них и даже своеобразное руководство для начинающих пилотов. "Виманик Пракаранам" был встречен индийскими специалистами в области точных наук довольно прохладно.
Интерес к достижениям древних авиаторов пробудился лишь тогда, когда руководство Китая сделало заявление, что своими достижениями в аэрокосмической области эта страна обязана сведениям, почерпнутым из научных трудов, написанных несколько тысяч лет назад.
Тайной за семью печатями долгое время оставались не только достижения и открытия древних ученых, опередивших как свое, так и наше время, но и знания из области мистики и оккультизма. Следует заметить, что еще до недавнего времени магия пользовалась в научном мире не меньшим уважением, чем остальные точные, естественные и гуманитарные науки, а в университетах Толедо, Саламанки и Кракова оккультные науки преподавались наравне с математикой, логикой и богословием. Однако доступность и распространенность магических знаний была кажущейся, в действительности же лишь единицы овладевали в полной мере этой тайной премудростью.
Оковы для демонов.
После того как христианство стало господствующей религией в Европе, вне закона были объявлены практически все труды древних авторов, имеющие отношение не только к магическим, но и к естественным наукам. Сами же отцы церкви, наоборот, проявляли к эзотерическим знаниям немалый интерес, превращая порой монастыри в настоящие школы магии. В результате их усердия многие книги, написанные тысячелетия назад, благополучно дошли до наших дней. Излюбленными книгами средневековых европейских колдунов были сочинения евреев-каб-балистов, авторство которых нередко приписывалось библейским патриархам, например царю Соломону. Среди этих трудов, проникших в Европу благодаря населявшим Испанию маврам и евреям или привезенных крестоносцами из Палестины, наиболее известными и почитаемыми были "Ключики Соломона" и "Книга Абрамелина-мага".
"Ключики Соломона", по преданию, написаны библейским царем Соломоном для своего сына Ровоама и переведены с древнееврейского на латынь раввином Абоназаром. Позже, в 1634 г., архиепископ города Арля Бароль перевел их на французский. Знания, содержащиеся в этом фундаментальном труде по церемониальной магии, давали их обладателю власть над всеми духами и демонами, посвящали его в тайны природы и мироздания и, помимо всего прочего, наделяли мага земными богатствами и почестями. "Ключики Соломона" традиционно делились на Большой и Малый ключи. Большой ключ, включающий в себя две книги, практически полностью посвящен созданию специальных инструментов и артефактов для проведения магической операции, а также общей подготовке колдующего к этому непростому занятию. Малый ключ известен в среде магов и оккультистов под названием "Лемегетон" и состоит из пяти частей. Первая содержит исчерпывающую информацию обо всех злых духах и демонических существах - их имена, печати, а также способы их подчинения и принуждения к выполнению желаний мага. Вторая посвящена не только злым, но и добрым духам и ангелам. Третья и четвертая части содержат сведения по астрологии. Наконец, пятая часть, называемая "Новым искусством", состоит из молитв, которые Соломон возносил к Богу. Считается, что эта часть "Лемегетона" была дарована Соломону архангелом Михаилом, а многие молитвы в этой рукописи написаны самим Творцом.

"Книга Абрамелина-мага" была не столь известна, как "Лемегетон", что, впрочем, не мешало адептам оккультных знаний прибегать к ее помощи для достижения успеха в колдовских операциях. Большинство исследователей склоняются к мысли, что подлинным автором книги был некий маг, живший в XIV-XV вв.
На чем же основана вся магия Абрамелина? В отличие от "Ключиков Соломона", уделяющих особое внимание проведению магических церемоний и ритуалов, изготовлению талисманов, пантаклей и наделенных магическими свойствами предметов, "Книга Абрамелина" связывает успех любой магии с использованием священных имен Бога, оккультных формул и анаграмматических предложений, созданных на основе правил каббалы. Особую роль в учении Абрамелина играют так называемые магические квадраты. Они обычно изображались на пергаменте или на бумаге и были разделены пересекающимися линиями на несколько секторов, в которые в определенной последовательности вписывались буквы, дающие в результате магическую формулу, не изменяющуюся от направления чтения: по вертикали, по горизонтали, слева направо или справа налево. В соответствии с каббалистическим принципом о взаимозаменяемости букв и чисел, вместо букв в квадрат иногда вписывались числа, дающие одну и ту же сумму при сложении их по вертикали и по горизонтали. Автор "Книги Абрамелина" утверждает, что правильное применение магических квадратов наделяет мага практически безграничными возможностями - управлением стихиями и людьми, обретением богатств, умением делаться невидимым и повелевать духами.
Черная книга.
В то время как европейские маги зачитывались "Лемегетоном" и рисовали квадраты Абрамелина, русские колдуны и волхвы тоже не отставали от своих западных коллег по тайным ремеслам. На протяжении многих веков в народе имели хождение так называемые "проклятые" или "отреченные" книги, представлявшие собой, как правило, переводы с греческого и латыни и носившие нередко собирательное название "Черная книга".
Об этой книге ходило множество самых пугающих, хотя и не всегда достоверных слухов. Например, считалось крайне опасным даже чтение "Черной книги" - к читавшему немедленно являлись бесы и требовали для себя работы. Если незадачливый чародей был не в состоянии подчинить демонов своей воле, они могли убить и покалечить его.
Другие легенды приписывают обладание этой заклинатель-ной книгой сподвижнику Петра I Брюсу, талантливейшему ученому и естествоиспытателю, слывшему в народе одним из наиболее могущественных колдунов. Утверждали, что перед своей смертью он замуровал книгу в стене Сухаревой башни в Москве, наложив заклятие, в соответствии с которым в случае разрушения башни и обнаружения книги должен был неминуемо наступить конец света. По-видимому, с течением времени колдовские чары утратили свою силу, а сама башня была снесена по распоряжению советского правительства еще в 30-е годы.
Филологи выделяют несколько трудов, составлявших "Черную книгу" и нередко фигурировавших как самостоятельные магические сочинения: "Рафли", "Шестокрыл", "Воронограй", "Остромир", "Золей", "Альманах", "Звездочеты" и некоторые другие. Как видно из названий, подавляющее большинство этих произведений содержало сведения по астрологии, искусству составления гороскопов, влиянию звезд и планет на земные события.
К числу "проклятых книг" духовенство относило и небезызвестные "Аристотелевы врата" - переводное сочинение, авторство которого приписывалось Аристотелю. Помимо астрологии оно содержало некоторые сведения из других оккультных наук, а также из области медицины, физиогномики. Существовали еще "отреченные" книги, представлявшие собой своеобразные сборники примет, поверий, а также довольно ценные сведения народной медицины и знахарские рецепты. Например, "Зелейник" содержал советы и наставления по сбору лекарственных трав и приготовлению различных зелий, "Громовник", "Молни-янник" и "Коледник" - приметы, связанные с погодой, "Путник" представлял собой сборник наставлений о том, как избежать различных неприятностей, в том числе демонического характера, в пути, а "Сновидец" был традиционным, знакомым практически каждому сонником.
Однако знания, содержавшиеся в "проклятых" книгах, были совершенно недостаточными для тех, кто всерьез занимался чародейскими практиками, и почти любой знахарь или ведун имел одну, а то и несколько "колдовских тетрадей" - уникальных рукописных магических дневников с заклинаниями, описаниями колдовских обрядов, примет и поверий, а иногда даже и легенд, древних сказаний или просто мыслей владельца тетради. Большинство практикующих магов на Руси, получив определенный набор знаний одного из своих предков, как правило, деда или бабки, на протяжении всей жизни занимались "повышением квалификации", обучаясь у более старых и опытных колдунов и записывая полученные знания в свой колдовской дневник.
Аналогичная традиция была в ходу также у европейских и американских ведьм, последовательниц языческой колдовской традиции Викки, каждая из которых имела собственную "Книгу Теней" - рукописный сборник магических техник и рецептов.
Старания тех, кто всеми силами стремился обезопасить человечество от искуса "проклятых" книг, все же сделали свое дело. И хотя сегодня "Ключики Соломона", "Книгу Абрамелина" и ряд других магических трудов можно приобрести совершенно свободно, значительная часть бесценных научных и оккультных трудов, зачастую созданных в глубокой древности, пропала бесследно. И можно еще долго спорить, явилось это для людей благом или злом. Тайное знание неизменно скрывает в себе опасность, порой слишком серьезную, чтобы это знание можно было доверить непосвященному.

Леонид Губанов

Наткнулась здесь на страницу о нем, что ниже и вспомнилось -
Компания Губанова и Алейникова появилась у меня дома внезапно в междумужье,просто кто-то из компании был знакомым прошлого мужа и проходили рядом с домом - А зайдем к тебе выпьем? Устали после ночи...- и стали зависать (как-то так получалось, что даже и до старости, пока жила в России, вокруг меня закручивалось пространство творческого дома отдыха...) компания Губанова была большой и шумной и почти всегда пьяной и крутилась только вокруг Губанова, меняясь людьми и отдаваясь шумом, отчаянием, бесшабашностью и пьянством, пьянством, пьянством. Леня иногда приходил потихоньку один и отсыпался в дальней комнате на диване без объяснений и разговоров... Он принадлежал к тому творческому типу людей, которым, чтобы совместить точку сборки, надо было напиваться, внутренняя честная богемность не совмещалась с жизнью никак, но, увы, точка сборки не собиралась, яснее не становилось, и мрачное трезвое отчаяние переходило в пьяную надрывную безнадежность. Хотя я трезвым видела его только раз, но у меня сложилось такое впечатление,да и видно мой дом в данном случае показывал только пьяный компас.... Тогда я прочитала всего несколько его стихов в тоненькой тетрадке или блокнотике, не помню, да и сама поэзия была для меня не важна, просто выросла с вечно жестоким в пьянстве отчимом и воспринимала пьянство как часть жизни и удивлялась, что разница между талантливейшими поэтами, писателями и художниками и моим отчимом, слесарем-сборщиком так тонка и плевать было на талант, оставалась просто бабья жалость... В те времена я Губанова почему-то ассоциатировала с Есениным, сейчас же снимаю шляпу перед его не до конца реализованным талантом...ощущение рано поставленной точки, обрезанных крыльев осталось и ....отчаяние одиночества...как таким людям не хватает своей Гала....
«А где-то с криком непогашенным,
под хохот и аплодисменты,
в пролет судьбы уходит Гаршин,
разбившись мордой о бессмертие.
Так валят лес, не веря лету.
Так, проклиная баб и быт,
опушками без ягод слепнут
запущенные верой лбы.
Так начинают верить небу
продажных глаз, сгоревших цифр,
так опускаются до НЭПа
талантливые подлецы.
А их уводят потаскухи
и потасовка бед и войн.
Их губы сухо тянут суки,
планета, вон их! Ветер – вон!
При них мы сами есть товар,
при них мы никогда не сыты.
Мы убиваем свой талант,
как Грозный собственного сына...»
Грустно...

Каждый гений собирался и обещал умереть рано. Сроки жизни порядочного гения были отмечены: 23 года – Веневитинов, 26 – Лермонтов, 30 – Есенин... Л. Губанов начал писать о своей смерти с 16-ти лет. Эта тема считалась тогда крамольной – в официальной культуре она была запрещена (кроме смерти на войне). Пережив Есенина, он клялся, что уж Пушкина ни за что не переживёт. Так и случилось. Свой ранний уход в 37 лет Губанов предчувствовал, и это предчувствие нередко звучит в его стихах.

Здравствуй, осень, нотный гроб,
жёлтый дом моей печали.
Умер я – иди свечами.
Здравствуй, осень, новый грот.
Умер я, сентябрь мой,
ты возьми меня в обложку.
Под восторженной землёй
пусть горит моё окошко!

В сентябре, как он и напророчил в стихах, – в 1983 году при невыясненных обстоятельствах Губанов скончался. Мать, приехав, застала его мёртвым в кресле.

И локонов дым безысходный,
и я за столом, бездыханный.
Но рукопись стала свободной.
Ну что ж, до свиданья, Губанов, -

так он сам попрощался с собой в стихах.
В сентябре 83-го всё сбылось. Совпадение, мистика?

Мой лик сбежал с карандаша,
как заключённый из больницы,
сухой, как кашель, чуть дыша,
перевалил через страницы.

Он вышел вон, на волю, в вечность
и сбросил из последних сил
весь мир, накинутый на плечи,
как плащ, который относил!

Кто сказал, что поэты не пророки? «Я смерти, милая, учусь,/ всё остальное есть у Бога»,– писал Губанов. Он был талантливым учеником.

Как страшно ночью, не рисуя,
услышать боль, как вой Везувия.
Когда он прёт, гремит в груди,
готовый вырваться, сгубить.
Лежу на траурной постели
несчастной маленькой Помпеей
без слёз, без песен и без гимнов.
А вдруг не выдержу, погибну?
Вдруг ночью запечённой, чёрной,
всё полетит куда-то к чёрту –
мои глаза, мои грехи,
мои полотна и стихи.
И то, что я вчера в слезах
никак не мог тебе сказать?!
Под небом огненным распоротым
я гибну грубым гордым городом.
Безумной мордой в небо тычась,
в огне, во мне умрёт сто тысяч.
Сто тысяч губ, детей, тревог,
забытый небом медный Бог!
Сто тысяч, мир, – твоя потеря.
Сто тысяч – охают, не веря!
Не сны, не краски, не идеи –
отходят люди, словно деньги.

В будущем году исполнится 70 лет со дня рождения основателя «Самого Молодого Общества Гениев» (СМОГ) Леонида Губанова.

Мы себя похоронили -
ни уздечки, ни седла,
только крылья, только крылья,
только песня нам с утра.

Только птицею взвиваться,
небеса благодарить,
никогда за хлеб не драться,
а парить, парить, парить!

И своим орлиным оком
Видеть то, что проще нас, -
люди ходят ведь под Богом,
мы живём у Божьих глаз.

И летаем, и воркуем
Гимн неслыханный вдвоём,
нас стреляют, мы – ликуем!
Распинают, мы – поём!

И сгорев, мы воскресаем
Вознесенья вешним днём.
Небо с синими глазами
в сердце плещется моём!..

***
Мы повержены, но не повешены,
мы придушены, но не потушены,
и словами мы светимся теми же,
что на белых хоругвях разбужены.
Что концы наши в наших истоках,
и что нет отреченья и страха.
Каждый стих наш – преступной листовкой,
за который костёр или плаха!

И смех недужный, смех недужный
стоит у века за спиной.
И наша гениальность дружит
со шлюхой, водкой и виной.
Таланты пропадают без вести.
Ни слова вам, ни похоронной.
Роскошный катафалк из бедности
увозит их сердца холодные.

* * *
Гори, костёр, гори, моя звезда!
И пусть, как падший ангел, я расстрелян,
но будут юность в МВД листать,
когда стихи любовницы разделят.
А мне не страшно, мне совсем светло,
земного шара полюбил я шутки...
В гробу увижу красное стекло
и голубую подпись незабудки!

Его называли Есениным 60-х, сравнивали с поэтическим ангелом Франции Артюром Рембо, называли прямым преемником раннего Маяковского. Всё это в равной степени верно и в равной степени далеко от музы Губанова. Интуитивный гений, «enfant terrible», культовая фигура московской богемы. «Образцовая» поэтическая судьба: пьянство, дурдом, смерть в 37 лет.



Нет ни двора и ни кола,
но всё равно счастливой тенью
звоню во все колокола
растерянному поколенью.
Мне хорошо на островке
своей души неизмочаленной.
Как Бонапарт, я налегке
ношу лицо своё печальное.



Это был подлинный самородок. Самородок крупный, редкой породы, необработанный, в принципе шлифовке не поддающийся.



Неровен час, как хлынет ливень,
по сердцу чащ, по чашам лилий.
Неровен час.
Задребезжит стекло у мамы,
заплачет в тридцать три ручья –
ах, твоему сынку ума бы.
Неровен час.
Уже довольно сердце билось
и красною подушкой стало
для всех – кому сестра немилость,
для всех, кому жена – усталость.
Мир вспоминает о Нероне,
а я о хлебе не дослушал.
Неровен славы час – неровен,
и этот день, и дождь досужий.
Ни первый, ни последний – новый.
Так выпьем, господа, лучась.
Неровен час, как хлынет слово –
неровен час!



В этих неистово-истовых строчках – и есенинская надрывность, и «священное безумие», и потайной смысл.



У вас погашены лампады,
и тёмный ангел к вам спешит
не от ликующего сада –
от окровавленных вершин.
Он вам предложит спелых вишен
и будет комплименты нежить...
А я один в дорогу вышел
на фонарях надежды вешать.



Его поэзия абсолютно самобытна и неповторима. Он первичен. Он создал собственный уникальный поэтический мир. Его строки подчас – нескрываемо эпатирующие, скандальные, не вмещающиеся ни в какие каноны:



Ты вошла, разодета...
Много вас, лебедей и блядей.
Я устал, дайте мне для клозета
что-нибудь мягкое из жизни великих людей!



* * *
Теперь мне хоть корону, хоть колпак –
едино – что смешно, что гениально.
Я лишь хотел на каждый свой кабак
обзавестись доской мемориальной!



Губанова таскали на допросы, запирали в психушки – эти идеологические душегубки эпохи развитого социализма, куда швыряли поэтов, неудобных для светлого будущего.



Спрячу голову в два крыла.
Лебединую песню прокашляю.
Ты, поэзия, довела,
донесла на руках до Кащенко.



* * *
Я провел свою юность по сумасшедшим домам,
где меня не смогли разрубить, разделить пополам...



По темпераменту, стихийности, надрыву, да и по масштабу дарования Губанов был как никто близок Есенину. Есенин был его кумиром, богом, учителем. В его стихах многое от этого поэта. Как они неоглядны, просторны, размашисты!



Судьба – как девочка отчаянная,
что на бульвар, пьяна в куски,
а я люблю её случайно,
обняв до гробовой доски!
Имён тенистых не забуду
и слез искристых не пролью.
Я поцелую сам Иуду
и сам Евангелие пропью.
Карета подана! Прощай,
моя неслыханная юность,
мой королевски чёрный чай
и рюмок сладкозвонных лютость.
Прощай, за юбками вранья
моя невиданная наглость;
Я – как старик, что пьёт коньяк,
когда до смерти час осталось.



Его называли великим собутыльником эпохи. «Ищите самых умных по пивным, а самых гениальных по подвалам!» – шокировал он благопристойного читателя. Хотя, впрочем, читателя своего он был при жизни лишён, так что шокировать особенно было некого. «Автографы мои по вытрезвителям, мои же интервью – по кабакам»,– ёрничал он. Но в этих иронических строках сквозила горечь.



Прости меня, Москва,
за буйство и за боль –
венчала нас тоска,
а веселит запой.



Свои первые стихи Губанов прокричал навстречу лошадиным мордам конной милиции, разгонявшей непокорных поэтов, осмелившихся читать у памятника Маяковского тексты, не прошедшие коммунистическую цензуру.



Я наклонюсь над прорубью моей –
о будь ты проклят, камень из камней!
Где вечно подлость будет на коне,
а мы, как хворост, гибнем на огне.



Публичные выступления в кафе, у памятников, в клубах были пресечены, главных героев – кого выслали из Москвы за тунеядство, кого поместили лечиться от шизофрении. Любая сфера письменной деятельности: журналы, альманахи, книги – для смогистов была закрыта.



Вот так и будет в мире булькающем,
судьба историю обточит.
На каждого поэта будущего
трёх палачей рожают ночью.
На каждый крик – шесть пар глухих,
назло провидцу – люди слепнут.
И если бы Христос писал стихи –
он тоже б был отвергнут!



И даже любовь у него – какая-то адская, неистовая, сатанинская.



Ты низменна и неизменна,
голубка белая моя.
Ты – соль земли, ты кровь вселенной
и родниковая струя.
Ты – узкий след в начале брода,
ты – бред, закованный в тиши.
Ты – жуткая штрафная рота
моей потерянной души!
Твоею вспугнутой душою
клянутся лебеди за хатой.
Я чистоты твоей не стою,
я зацелован и захаркан.
…Целую ручку у ручья
и волосы у водопада,
когда готовится ничья
греха с заплаканной лампадой.
…Что, душка? Выпьем браги кружку,
мне страшно от любви твоей –
когда в надушенных подушках
греху возводят мавзолей!
…На что мне бред, на что мне лёд?
На что мне брови, как заимка?
Что, если родина убьёт?
Ведь смерть поэта не в новинку.



Любовь к Родине у Губанова не имеет ничего общего с национал-шовинистическим угаром. Это зрячая любовь свободного человека, чья мысль не зашорена, а глаза не завязаны розовой повязкой. Может быть, поэтому тема родины часто переплетается у Губанова с темой палачества, казни:



У берёзок были слезы по очам
белых баб, святых колодцев и хибарок.
Русь стояла на китах да на Иванах,
а в историю плыла – на палачах.

Россия иль Расея,
алмаз или агат...
Прости, что не расстрелян
и до сих пор не гад!



Он умоляет родину не казнить своих лучших сынов:



О родина, любимых не казни,
уже давно зловещий список жирен.
Святой водою ты на них плесни,
ведь только для тебя они и жили.

А я за всех удавленничков наших,
за всех любимых, на снегу расстрелянных,
отверженные песни вам выкашливаю
и с музой музицирую раздетой.

И, тяпнув два стакана жуткой водочки,
увижу я, что продано и куплено.
Ах, не шарфы на этой жирной сволочи,
а знак, что голова была отрублена!



Да, он любил её «странною любовью», то есть самой настоящей и искренней. В стихотворении «Разговор с Россией» он признаётся ей в любви:



Люблю тебя и немую, заржавленную,
люблю тебя и глухую, и грубую,
растерзанную, бухую и глупую.
Люблю тебя в журавлях над зоной,
в предательствах, шептунах и звонах!



Как это у Блока: «да, и такой, моя Россия, ты всех краёв дороже мне». Даже такой. Родину, как и мать, не выбирают.



Раскрасневшись, словно девочки,
розы падают к ногам.
Не меня поставят к стеночке,
наведут на грудь наган.
И на лестницы парадные
брызнет кровь и там, и тут.
Не меня в туманы ватные,
скрутив руки, поведут.
Вся в царапинах и ссадинах,
в присвистах и бубенцах,
моя родина, ты – гадина,
и стоишь на подлецах.



Но даже в этих строчках, бьющих, как хлыстом, наотмашь, больше любви к родине и боли за неё, чем в хвалебных гимнах и панегириках наших записных русолюбов и квасных патриотов, любящих Россию профессионально, без этой всепонимающей, всепроникающей боли.



Я сослан к Музе на галеры,
прикован я к её веслу.
Я стал похож на символ веры,
на свежий ветер и весну.
О Муза, я поклонник грога,
о Муза, я волшебный шаг,
о Муза, я письмо от Бога
и шёпот сатаны в ушах.



Леонид Губанов, долгие годы лишённый аудитории, нормального творческого общения, парил в одиночестве, готовил свои машинописные сборники. И – как ни странно – был благодарен судьбе, державшей его в чёрном теле и этим закалившей, не дававшей расслабиться.


А чёрный всадник на коне,
он держит плётку в пятерне,
он ничего не говорит,
он зубы скалит на гранит,
и только конь его храпит,
и только Бог меня хранит.
Спасибо, плётка, что была
всегда румяна да бела,
что от угла и до угла
меня гоняла, как пчела.
За то спасибо, что жиреть
мне не дала, и в тишине
следила, как бы не привык
я мёдом мазать свой язык.
Спасибо вам за этот гнёт.
Кто не исхлёстан был – тот врёт,
а я от боли хоть и пил,
но всё же душу сохранил.
И золотую россыпь слов
сумел не утопить в вине.
И Сатаны бледнеет зов,
и крылья крепнут на спине.



Вот уже больше тридцати лет, как нет с нами Лёни Губанова. Но трудно поверить в это, когда читаешь его стихи, из которых он говорит с нами, говорит с того света, как будто из соседней комнаты.



Я уже хожу по тому свету.
Знайте, знайте, что умер-то я по блату.
Над моей башкою порхает лето
молодых безбожников алым матом.

Заколдованно ранен такой обидой –
подмигнула молодость, не заметил.
Ах, и жизнь моя, как кусок отбитый
от того колокола, что бессмертен!..



Леонид Губанов был похоронен в Москве на Хованском кладбище.

Не печатали поэта, не печатали.
Он оставлен был России на потом.
Словно шапку в рукава – в психушки прятали,
и ловил он, задыхаясь, воздух ртом.



Только в пику всем тычкам и поношениям,
козням идеологических мудил,
жизнь брожением была, самосожжением.
Он на сцену, как на плаху, выходил.



И распахивал всё то, что заколочено,
словно вены, наши двери отворял,
и лилась потоком кровь его пророчества,
одиночества катил девятый вал.



Кровь бурлила и шальное сердце бухало,
и, казалось, наливал ему сам Бог.
Был он братом и по крови, и по духу им –
всем великим собутыльникам эпох.



Нет, недаром, видно, так пытал-испытывал
и отметил щедрой метою Господь.
Недостаточность сердечная? Избыточность!
Не вмещалось это сердце в эту плоть.



И, пройдя его, слова сияли заново,
и срывали с уст молчания печать.
Невозможно их читать – стихи Губанова.
Ими можно лишь молиться и кричать.

(из моих стихов о нём)

Давно задуманная картина на последок жизни

именно с этим стихотворением, все сложилось в голове, начинать большую работу страх и ответственность, но сознание, что работа в стол, здорово облегчает ее...
Коваль и Белов...
- двойняшки по жизни, ниточка и иголочка...
Я прожила с ними бок о бок самые их творческие 14 лет....Изнутри...
Когда конец настанет свету,
Когда вконец засрут планету,
Когда всё выпьют и сожрут,
Когда бессмертные и боги
В своём неведомом чертоге
Итоги наши подведут -
Одною связаны судьбою,
Мы не расстанемся с тобою,
Останемся вдвоём, одни.
А боги в душах разберутся
И нам бессмертными зачтутся
Серебрянические дни.
Чего ж ещё поэту надо?
Эй, виночерпий! Дай мне яду!
Пускай когда-то поутру
Я припаду губой спалённой
И с другом в день один рождённый
Я в день один пускай помру!
Пока ещё осталось время.
Любви друзей несущий бремя,
Твоя ли жизнь, мой друг, пуста ль?
Что жизнь - пустая время трата.
За друга моего, за брата
Звени, сверкающий хрусталь.

МИХАИЛ ГЕНДЕЛЕВ: «В РУССКОЙ ПОЭЗИИ ПРОИСХОДИТ ЧУДОВИЩНОЕ ПАДЕНИЕ РЕМЕСЛА»

Странно искать «информационный повод» для беседы с Михаилом Генделевым – его присутствие в поэзии само по себе является достаточным поводом, ибо сомасштабных ему фигур в отечественной и русскоязычной израильской словесности сегодня не так много (if any). Тем не менее, нашелся и повод: в только что вышедшей июльской книжке журнала «Октябрь» среди прочих материалов, посвященных юбилею Василия Аксенова, напечатано и генделевское эссе «Базилевс».

Михаил Генделев: Да вот, оскоромился, сочинил прозу, хотя прозу писать не умею…

Михаил Эдельштейн: Это говорит автор двух прозаических книг…

М.Г.: И та, и другая написаны хлестаковски по причине невероятной наглости, то, что моя мама называет «неглиже с отвагой».
Вкладывай я в свою прозу амбиции и профессиональные претензии такого роста, какие вкладываю в сочинение поэтического текста, – тогда я писал бы прозу. «Писал бы» – именно так, в сослагательном наклонении. Мой личный практикум показывает, что этому – искусству прозы – надо долго учиться, а процесс обучения мучителен и трудоемок. Новые знания и навыки в мои почтенные года я приобретать не люблю, да и сроду школу не любил. Кроме того, рано или поздно, но каждый раз процесс написания прозы – сама поза при написании прозы – начинает меня смешить, я – сознательно или бессознательно – халтурю, гоню, работаю в лучшем случае на трюк, а потому страшусь ее – прозочку – перечитывать: наконокрадил, и бог с ним.

2006 г.
То, что выдает себя за прозу – «Книга о вкусной и нездоровой пище», роман «Великое русское путешествие» или эссе «Базилевс», формально посвященное Василию Аксенову, а на самом деле, да простит меня Василий Павлович, пытающееся (за его счет) ответить на вопрос, какого хрена мы все что-то пишем, – все это сделано не с тем вложением, с каким пишутся настоящие тексты. Скорее, тут наличествует удаль, которую многие непросвещенные читатели опрометчиво принимают за стиль. На самом деле эта лихость и бравур изложения – изложения с разбегу – проистекает оттого, что страшно заглянуть в строчку и понять, что же ты накатал. Ты что, – говоришь сам себе, – ты что, это всерьез, что ли?! Это же сабельная атака…

Нет-нет, я прозу писать не умею и даже пожелать себе такого не могу. Это настолько двоюродное по отношению к стихам искусство, столь смутны для меня его смыслы и цели, это настолько другое существование слова, с другими валентностями, с другими правами, а самое главное, находящееся в совершенно иных отношениях со смыслом и звуком, что ремесло сие для меня темно, и правила его мне не ясны.

М.Э.: А что происходит сегодня в русской поэзии? Каким представляется Вам ее коллективный портрет?

М.Г.: В современной русской поэзии происходит чудовищное падение ремесла.

М.Э.: Парадоксальный ответ. Традиционно считается, что дело обстоит прямо противоположным образом: большинство печатающихся овладели ремесленными навыками до такой степени, что трудно разобрать, где ремесленник, а где настоящий поэт. Ремесленники научились имитировать поэтов…

2003 г.
М.Г.: …которые мало чем отличаются от ремесленников. Меж тем подлинное, то есть доведенное дрессировкой до автоматизма владение приемом, тропом, поэтикой – это исчезающее состояние. Старые поэты – пятидесятники, шестидесятники – еще владели техникой, современная же поэзия пользуется стандартным набором хорошо если из дюжины приемов. Все достижения случайны, коллеги – наши рисковые ребята – ничего не умеют, все у них от ажиотажа – он же вдохновенность – из рук валится, не в состоянии они решить ни одной технической задачи, не способны держать редкие метры, пользоваться повторами, совершенно забыто искусство балансирования между метром и ритмом. Да элементарно: не умеют построить и подать собственный троп, создать пространство для выгона тропа, дистанцию для того, чтобы троп работал. Что вы – безобразно пишутся тексты! Читаешь – и с трудом понимаешь, что хотел сказать автор-Демиург, а когда наконец разберешься, то видишь, что он, болезный, не справился с задачей, им же самим, храбрецом, поставленной и, по наивности, продекларированной. А не справился потому, что просто не умеет, плохо учился, второгодник. Возможно, он даже одаренный мальчик, но он не сдал дяде Богу технику стиха, ничего, сирота, не понимает в композиции и потому провалил, олух, достаточно удачно придуманный текст. Причем не обязательно интеллектуально придуманный, может быть, действительно наличествовал – задним числом – поэтический повод и действительно некое событие должно было произойти – но ты с ужасом видишь, что ничего не произошло, все провалено. Все пропало! Богоданность не приплыла по причине отсутствия причала.

М.Э.: И что, так-таки никто ничему не научился?

М.Г.: В массовом порядке коллеги научились, пожалуй, только одному: более или менее искусно поддерживать внешнюю (версификационную, конечно, а не смысловую) энергетику стиха – этакий Бродвей, имитация бродского наката, драйва. Сам Бродский в очень большой степени состоит из имитации Бродского (к вопросу о том, почему поэты вовремя не затыкаются), а уж у его эпигонов это просто очевидно.

Но: очень плохо освоены техники русского модерна, не прочтены ни конструктивисты, ни неоклассики, ни обэриуты. Безобразно осмыслены футуризм и русский экспрессионизм. Втуне пропал блистательный поэт Вагинов, никто ничему у него не научился. Не понято, как работала Цветаева. Слуцкий вообще не прочтен. Не произведен переучет накопленного, не обдуман и не инвентаризован их арсенал достижений. Кроме всего прочего, на филфаках, не говоря уж о писательских факультетах, учат бедненько, – точнее, учатся бедненько, учат-то, может быть, и ничего.

Поэтому, кстати, я категорически против тамбовской дискотеки русского верлибра. Наша культура в ее неидеальном нынешнем состоянии не выдерживает верлибра, она слаба для него. Верлибр – это караоке. Люди не умеют писать, то есть вписывать музыку в текст, и начинают сочинять верлибры на мелодии извне. Они не понимают, что такое поэтическое высказывание, и их псевдопоэтические высказывания, лишенные вторичных половых признаков, превращают текст в фарш, единицей расфасовки которого является котлета, а не книга.

М.Э.: Интересно, мне казалось, что все совсем наоборот и проблема в том, что владение определенными техническими навыками позволяет автору довольно искусно зашифровать шараду, после разгадки которой оказывается, что это впустую потраченное время, так как смысл настолько примитивен, что не стоило и начинать.

2005 г.
М.Г.: И это тоже, но не надо преувеличивать изощренности способа зашифровки: он, как правило, примитивнее даже расшифровки. Я могу по когтям одной руки перечислить коллег, которые действительно умеют писать. Более того, несколько могуче одаренных сочинителей очень страдают от того, что по русской лени вовремя не приобрели достаточный технологический бэкграунд.

Поймите, десяток приемов не исчерпывают поэтики. А два приема могут, конечно, помочь сымитировать интонацию, но не более того. К тому же убедительная и навязчивая интонация – крупная личная заслуга перед собой в литературе, но не самое великое достижение сочинителя, и даже горделивая собственная манера письма не гарантирует технического совершенства. Решая сколько-нибудь серьезные проблемы, на одной интонации не выедешь. Размещение контрапунктов (надеюсь, никто не упадет в обморок, открыв для себя, что нечто подобное, оказывается, существует в тексте), построение коды стиха, отношение масс внутри текста, в том числе массы смысловой и звуковой – вот те вещи, которые профи должен рефлекторно понимать и уметь выделить в чужом тексте, но в первую очередь реализовывать в тексте своем. Все это надо не просто выучить, но довести до автоматизма, как любой способный к импровизации джазовый музыкант сначала осваивает до автоматизма механику игры на инструменте, а потом начинает импровизировать и тащиться от собственной гениальности & виртуозности. А подлинная виртуозность – это тоже не цирковой утренник, это возможность реализации гениальности, ее посадочная площадка. Или, наоборот – продолжая цирковую ассоциацию – возможность работать без сетки.

М.Э.: А пропустить через себя? Ты доводишь технику до автоматизма, а дальше начинается опять же проблема содержания твоего высказывания.

М.Г.: Конечно, проблема содержания поэтической техникой никоим образом не снимается. Более того: содержание – это единственное, что и сегодня придает смысл нашим манипуляциям с логосом, дает нам Право на Высказывание, перефразируя Анри Волохонского.

И еще: текст, и это существенно, надо разместить в каком-то пространстве, которое следует построить, обозначить, определить, застолбить, выделить, расчистить под текст. Нельзя высаживать текст на сайт «Вавилона», в заданный контекст, и полагать на этом свою задачу выполненной. Это не место для стиха, стих располагается не на сайте, и даже не в культуре, а во вселенной. И это Проблема, которая не решается даже технологически. Вообще проблема самопонимания, понимания и приложения ремесла – это очень большая проблема. И не надо приводить в пример сороконожку, которая упадет, как только задумается о том, какой ногой ей шагать. Это немного не так, я проверял, и я все-таки настаиваю на вменяемости, пусть относительной, моих коллег.

М.Э.: То есть поэтическое ремесло предполагает рефлексию?

1982 г. (фото из журнала "Лехаим")
М.Г.: Обязательно – культурную рефлексию, контекстуальную рефлексию. И вообще есть одно очень невредное занятие, которое приличествует сочинителю не меньше, чем расчесывание своих эротических комплексов и навыков, – это изучение таких вещей, как философия или теология, на выбор (в православной культуре, впрочем, выбирать не приходится, ибо православной теологии не существует). Это занятие, родственное занятию поэзией. Даже более сродственные занятия, чем секс и домоводство.

А вот занятия журналистикой или даже прозой поэту, мне кажется, далеко не столь полезны. Болтающееся по-журналистски слово, которое сейчас сплошь и рядом набивает стихотворный текст, неотличимо от слова газетного – хотя бы из-за своей однозначности. Слово же прозаическое висит совсем на других силовых сетках, и сосуществование его с поэтическим словом на одной территории тоже замусоривает стих. Кстати, точно так же наличие подлинного поэтического мышления мешает сочинителю в прозе, потому что повышенная выпуклость прозы, гиперреализм, утомляет восприятие. В свое время эта проблема серьезно стояла перед Джойсом, который гасил собственное поэтическое отношение к слову.

Поэт, как и прозаик, решает свои задачи через слово, но именно через слово, посредством слова. А собственно задачи его находятся в засловесной области. Поэтому, в частности, я считаю, что если язык и является формообразующим элементом поэзии, то не главным и уж точно не единственным.

М.Э.: А что, кроме языка?

М.Г.: Конфессиональность или то, что ее заменяет. Адресат текста, ну, скажем, Господь Бог, который, бедняга, завален всякого рода графоманией, непрерывно ему направляемой. Или право на атеизм, что сегодня едва ли не нонконформизм и дорогого стоит. Культурная самоидентификация очень важна – человек, убеждающий себя, что он русский писатель, начинает разделять установки, характерные для русского писателя, чувствовать себя ответственным за литературу, за ее социальное поведение, на него распространяются какие-то коллективные, родовые характеристики. Например, мой товарищ Леонид Гиршович выяснил, что все русские писатели традиционно музыкально невежественны, ничего не понимают в музыке, композиции, тогда как немцы – доки в этой области. В то же время визуальные ряды для русского автора, напротив, значат много. Но не так много, как для иероглифического азиата.

М.Э.: Но это уже не вопрос самоидентификации…

М.Г.: Нет, я сейчас говорю скорее о национальных особенностях литератур. Поэтому появление в русской литературе героя, помешанного на музыке, или романа, напоминающего «Волшебную гору», воспримут как иностранщину. Вот на таких идентификационных отличиях основывается вычисление-выделение инородца, иноверца и иногармониста (от «гармонии», разумеется). Почему, несмотря на громадное мусульманское – этническое, конфессиональное – присутствие в России, так и не состоялся пишущий по-русски человек, находящийся по всем другим параметрам, кроме языка, в мусульманской культуре? Да потому что русская матушка-литература, в общем, бабища православная, она католиков-то еле выносит. Не без интимного интереса выносит, но лишь на правах приходящих теноров.

М.Э.: А как же она выносит Вас?

М.Г.: А мы с ней перемигиваемся на раутах и ответственных похоронах. Я ведь не считаю себя русским писателем. Я и веду себя, не придуриваясь в литературном быту, не так, как естественно надлежит русскому писателю, мои темы для русской литературы вполне маргинальны, – понятно, почему не выстраиваются колонны пионеров с ожерельями из цветов каждый раз, когда я вхожу погулять в русскую литературу. Более того, от незыблемости незыблемых истин (разумеется, не эстетического, но этического толка), истин, связанных с кодексом поведения настоящего русского литератора, меня тошнит. Не притворно. Не рукотворно.

М.Э.: Например?

М.Г.: Ну, например, пацифистский пафос, вообще-то говоря по сути своей протестантский и совершенно не свойственный православию. Или заемный и неуемный либеральный дух. С либеральным сознанием Достоевского не напишешь…

М.Э.: С другой стороны с либеральным сознанием и многих гадостей не сделаешь.

М.Г.: Справедливо. Но беда в том, что за всем этим пацифизмом, демократизмом и либерализмом стоит отчетливая трусость перед миром и поиски дешевого, незамысловатого комфортика, никто не хочет наклоняться с балкона, в метафизические бездны заглядывать не принято. И это очень плохо. То есть ворона по причине наличия сыра в клюве уже не только не готова к арпеджио, но и не хочет смотреть по сторонам – и это моя главная, пожалуй, претензия к современной культурной ситуации в России.

М.Э.: А почему «в России»? Разве эта ситуация с отказом от заглядывания в бездны не общемировая? И кстати, а израильская ивритоязычная культура разве не такова?

М.Г.: О, там еще унылей. Израильская культура образцово политкорректна и, в общем-то, инфантильна и скучна. Как недорогие нумера после дезинфекции. И, кстати, там стоит та же проблема: чудовищное падение технологии. Когда-то вся технология стиха была достоянием «русского» правильного метра, с появлением верлибра все это показалось ненужным и вышло из моды. В результате сегодня среднее ивритоязычное стихотворение вообще неотличимо от газетной статьи с фестончиками.

М.Э.: Что же получается? Вы – израильский поэт, оперирующий категориями, не востребованными современной израильской культурой, и пишущий на русском языке, с которым себя не идентифицируете?

М.Г.: Нет, почему, коль скоро я пишу по-русски – я его (язык!) охотно высовываю (он у меня даже не первый, а последний), я до некоторой степени себя с языком идентифицирую. Я очень ценю этот язык, просто он для меня не более чем инструмент, у меня нет религиозного к нему отношения. Я умею его готовить.

М.Э.: А само это существование между двумя культурами, опыт эмиграции, двойная маргинальность – все это литератору не вредит?

М.Г.: Наоборот, мне кажется, в современной ситуации эмигрантство полезно. У автора, находящегося в накуренном помещении внутри культуры, стих закультурен до полного слияния с контекстом, тогда как выход из культурной замкнутости путем эмиграции возвращает поэта к простым отношениям с текстом. Его высказывание приобретает личный, а не всеобщий характер – а это для поэта самое главное – это свобода! Таким образом: эмиграция как эскейп – побег и выбег из культуры.

Видите ли, любое поэтическое высказывание, не носящее личного характера, должно быть эпически подкреплено, а на этот масштаб все потеряли право – просто потому, что не заявили его вовремя. Поэтому высказывание должно носить прямой характер, а не быть формой участия в коллективной литературе. Когда ваш дождь будет действительно ваш собственный дождь, а не нечто располагающееся во всеобщем понятии дождя – тогда появится метафизическая или экзистенциальная убедительность текста. А эпическая убедительность эпического текста – современной русской поэзии не по карману. Штанов таких уже не носят. С такими карманами.

МИНИСТЕРСТВО ЧЕРНОЙ МЕТАЛЛУРГИИ: СОВРЕМЕННАЯ РОССИЯ В БЛЕСТЯЩИХ ИЛЛЮСТРАЦИЯХ АЛЕКСАНДРЫ ЖЕЛЕЗНОВОЙ

Это уникальный проект. Уникальный потому, что автор – чиновница, она пишет автобиографическую книгу, которая переплетается с фэнтази. И удивительно – она не приукрашивает страну, а что это так – вы поймете по иллюстрациям, которые создала она же.

По сути, сами картинки — рассказ о мире, где современная российская реальность сплелась с мистикой, индустриальной эстетикой и мотивами немецкого Средневековья.

Картины этого мира жёсткие, иногда – жестокие. Собственно, в жизни так и есть. Александра Железнова – патриотка, но страны Розовых Единорогов у нее не получилось, а получилась визуализация "русского мёртвого", и высказывание о героизме, и просто крутейший эстетский проект. Чёрные мерседесы, дымящие трубы сибирских заводов, снег, нефть, кровь и чудовища с головами псов.

И, да еще раз — это абсолютно уникальный проект. Потому что искренен, современен и остр.
Дева Нордланд представляет собой аллегорическое выражение государства, в котором происходит действие "Самого тёмного часа" — Федерации Нордланд. Это и Прекрасная Дама, и меритократическая химическая держава, и все то лучшее, что имеется.

Действие книги происходит в вымышленном государстве Нордланд. Главные герои — номенклатура Федерации. Айзен, министр черной металлургии. Его заместитель — господин Октан, испытывающий нежные чувства к госпоже Нефти. Им и еще нескольким старым друзьям предстоит спасти свою страну и будущее.

Александра Железнова — это псевдоним, и вот еще ее пояснение: "Я брала за основу свою собственную внешность, идея книги и изображений кроется в том, чтобы рассказать о чем-то через различных людей, которые внешне похожи друг на друга, они — суть грани одного человека". Книга еще не закончена, но автору уже поступили предложения экранизации.