Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

ЗАЧЕМ ЧЕЛОВЕК ЗАНИМАЕТСЯ ТВОРЧЕСТВОМ...ДА И КОМУ ОНО НУЖНО...

Ничто не сбывается.
А я верю.
Везде разрушение,
А я надеюсь.


Вы не случайны. Существование нуждается в вас. Без вас что-то будет отсутствовать в существовании, и никто не сможет этого заменить. Именно это дает вам чувство достоинства — все существование нуждается в вас. Звезды, солнце и луна, деревья, птицы и земля — все во вселенной будет чувствовать, что есть небольшое свободное пространство, которое не может быть заполнено никем это было, еще момент и это ушло. Момент мы здесь, еще момент и мы ушли. И как много шума мы делаем за этот короткий момент сколько насилия, тщеславия, борьбы, конфликта, гнева, ненависти. Только в этот короткий момент! Всего лишь ожидая поезда в зале ожидания на вокзале и создавая столь много шума, драки, причиняя боль друг другу. Стремясь обладать, стараясь властвовать, стараясь возвыситься все это политика. А потом подходит поезд, и вы уезжаете навсегда.

Цель любого художника Collapse ).


К вчерашней демонстрации в Киеве... Смейся - вопреки....

где она теперь та Одесса! Город моих детских каникул с запахом моря и улыбкой до ушей...
Рлчему, думала я, почему нет сопротивления происходящему, ведь бегали миллионными толпами с русскими флагами в эфории после Крыма. Где они? Киевлянка жалуется, ее 10-летний сын не может писать по-русски, хотя в доме говорят только на родном языке. навык чужого письма создал какие-=то шоры в его голове и он стесняется на улице говорить по-русски. Украина легла, легла глубоко и не понятно, встанет ли. Народ специально поставлен на уровень выживания, когда кусок хлеба застилает все остальное. Чем дальше, тем тяжелее возврат. ...Грустно....
=================================
Рассказ напечатан изначально в одесском юморном журнале
Уезжал Шамис. Сказал — приходите, возьмите, что надо. Народ потянулся. Прощаться и брать.
Горевоцкие тоже пошли. Оказалось — поздно! На полу в пустой гостиной валялась только стопка нот «Песни советской эстрады», а на подоконнике стояла клетка с попугаем. Горевоцкая, тайная жадина, стала голосить — да зачем же вы уезжаете, кидаться на грудь Шамису, косясь, а вдруг где-нибудь что-нибудь. Шамис, растроганный показательным выступлением Горевоцкой, говорил, мол, что ж вы так поздно, вот посуда была, слоники, правда пять штук, книги, кримплены. А Горевоцкий шаркал ножкой — да что вы, мы так, задаром пришли. После горячих прощаний Горевоцкая уволокла ноты и попугая. Не идти же назад с пустыми руками.
Попугая жако звали Зеленый. Зеленый был серый, пыльный, кое-где битый молью, прожорливый и сварливый. На вопрос, сколько ему лет, Шамис заверил, что Зеленый помнит все волны эмиграции. Даже белую, в двадцатые годы.
Первый день у Горевоцких Зеленый тосковал. Сидел нахохленный, злой. Много ел. Во время еды чавкал, икал и плевался шелухой. Бранился по-птичьи, бегал туда-сюда по клетке и громко топал. На следующее утро стал звонить. Как телефон и дверной звонок. Да так ловко, что Горевоцкая запарилась бегать то к телефону, то к двери. Еще через сутки он прокричал первые слова:
— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сво-о-лочь!
— Значит, он и у Зельмана жил!.. — воскликнула Горевоцкая.
Зельман Брониславович Грес был известным в Черновцах квартирным маклером.
Последующие пять дней Зеленый с утра до вечера бормотал схемы и формулы квартирных обменов, добавляя время от времени «Вам как себе», «Побойтеся Бога!», «Моим врагам!» и «Имейте состраданию». Тихое это бормотание внезапно прерывалось истеричным ором:
— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сволочь!
Через неделю в плешивой башке попугая отслоился еще один временной пласт, и Зеленый зажужжал, как бормашина, одновременно противно и гнусаво напевая:
— Она казалась розовой пушин-ы-кой
В оригинальной шубке из песца...
— Заславский! Дантист! — радостно определила Горевоцкая. — Я в молодости у него лечилась, — хвастливо добавила она и мечтательно потянулась.
Зеленый перестал есть и застыл с куском яблока в лапе. Он уставился на Горевоцкую поганым глазом и тем же гнусавым голосом медленно и елейно протянул:
— Хор-роша! Ох как хор-роша!
Горевоцкий тоже посмотрел на жену. Плохо посмотрел. С подозрением.
— Может, он тебя узнал?!
— Да ты что?! — возмутилась Горевоцкая. — Побойся Бога!
— Имейте состраданию! — деловито заявил Зеленый и, громко тюкая клювом, принялся за еду.
Ночью он возился, чесался, медовым голосом говорил пошлости и легкомысленно хохотал разными женскими голосами.
— Бордель! — идентифицировал Горевоцкий, злорадно глядя на жену. — Значит, ты не одна у него лечилась!
От греха попугая решили отдать в другие руки. Недорого. Зеленый, в ожидании участи, продолжал напевать голосом дантиста, внимательно следя за Горевоцкой из-за прутьев клетки:
— Моя снежин-ы-ка!
Моя пушин-ы-ка!
Моя царыца!
Царыца грез!
Вечером пришла покупательница — большая любительница домашних животных. Зеленый пристально взглянул на потенциальную хозяйку, отвернул голову и скептически изрек:
— Ничего особенного! Первый рост, шестидесятый размер!
— Это я — первый рост?! — возмутилась покупательница и, обиженно шваркнув дверью, ушла.
— Магазин готового платья? — предположил Горевоцкий. И тут же засомневался: — Хотя... попугай в магазине...
— А может, Фима Школьник? Он немножко шил... — покраснела Горевоцкая и опустила ресницы.
— Школьник? — подозрительно переспросил Горевоцкий.
Зеленый четко среагировал на ключевое слово «школьник» и завопил:
— Товарищ председатель совета дружины! Отря-ад имени Павлика Морозова, живущий и работающий под девизом...
— Живой уголок. В сто первой школе, — хором заключили Горевоцкие.
А Зеленый секунду передохнул и заверещал:
— Зельман! Тапочки! Сво-о-лочь!
По городу разнеслась весть, что попугай Горевоцких разговорился и раскрывает секреты прошлого, разоблачает пороки прежних хозяев и при этом матерится голосом бывшего директора сто первой школы.
Из Израиля, Штатов, Австралии, Венесуэлы полетели срочные телеграммы: «Не верьте попугаю! Он все врет!»
Горевоцкие завели себе толстый блокнот, забросили телевизор, каждый вечер садились у клетки с попугаем и записывали компромат на бывших владельцев птицы.
«Морковские, — писал Горевоцкий, — таскали мясо с птицекомбината в ведрах для мусора».
«Реус с любовницей Лидой гнали самогон из батареи центрального отопления».
«Старуха Валентина Грубах, член партии с 1924 года, тайно по ночам принимала клиентов и торговала собой».
«Жеребковский оказался полицаем и предателем, а его жена его же и заложила».
«Сапожник Мостовой, тайный агент НКВД, брал работу на дом и по ночам стучал молотком. Будя соседей».
Однажды Зеленый закашлялся и сказал, знакомо картавя:
— Алес, Наденька! Рэволюция в опасности!
Горевоцкие испуганно переглянулись. А попугай с той поры замолчал. Выговорился.
И только иногда, когда Горевоцкий приходит с работы, попугай устало и грустно произносит:
— Зельман, тапочки! Надень тапочки! — и ласково добавляет: — Сволочь...

Очередное весеннее серое утро,

когда серебряная гризаль покрывает окружающий мир, лишая его контрастности, размывая мелочи, что бывает только весной, прибавляя глазам запахи почек и прелой земли, любовной очумелости птиц, просто прущей из земли нежной празелени...веснаааа, семьдесят восьмая, с каждым седым волосами годом все более долгожданная.

Жила когда-то на далеких югах...Над навесом в палисаднике крутились колибри

им нравилась классика, поначалу они садились на загородку и подпевали, потом стали залетать, пролетать прямо под носом, потом облюбовали себе слоников, что висят в метре над головой, слоники чуть больше их, размером в пол ладони. Убедившись в полной моей лояльностью они завели со мной беседу ,мы поговорили и теперь, залетая, требовали ответного разговора. Такая свистопляска продолжалась месяц и вдруг с утра они стали носить соломинки и веточки и вить на одном из слонов гнездо, слон слишком мал, солома летит мне на голову, боялась у них ничего не получится, но они упорно носили и носили. Я уж и резких движений не делала и музыку ставила им по вкусу (от рока они улетают, а на мягкий джаз и классику прилетают и им очень нравится Каллас, она стала как позывной, сразу летят)...Кончилось тем, что вылупились птенцы, просто вокруг было крысъя много, а крысы таковы, что и по проводам бегают и преграды для них нет, разоряют гнезда, вот они у меня под защитой и свили гнездо....Колибри не сидят на месте - в ежесекундном движении и как не фоткала, все размыто.. Птенцы выросли, подкармливала, чем могла, сами выбирали. Сидела как-то в комнате и вдруг все трое влетели и стали кружиться над головой. Попрощались, зима настала - дожди...больше я их не видела, перестали прилетать, так, наверху в оливковом дереве пощебечут - и все. Но гнездо я привезла в Москву и теперь оно стоит у меня на подоконнике с перепелиными яичками для красоты картины, взглянешь, вспомнишь и улыбнешься...

Как у нас жил попугай... Юморные воспоминания в ковидные ночи...


Как-то холоднющей зимой дети заволокли меня на птичий рынок, денег у нас не было, только на дорогу, так что сей экскурс был был чисто зоопарковского толка. Приехали под самый конец, часам к 3-м, птичка полупуста. Ряд с замерзшими на 20-градусном морозе попугаями был пуст. Только в конце стоял совсем пьяненький мужичок с клеткой, в которой сидели беленькие новорожденные попугайчики. Дядь, а сколько стоит - Да вон у меня дохляк с отмороженными лапами, дай на метро, а то пропил все с морозу. - Пашка сунул попугая в варежку и всю дорогу до трамвая отогревал его дыханием. Так как отдали все деньги на проезд, то ехали до дому на трех трамваях зайцами. Дома посадили попугая в ящик, он был маленький, облезлый и лежал на боку, так как лапки у него были отморожены. Пашка поил его изо рта. На следующий день отвезли Гошку, так мы его назвали- в клинику и через месяц попугай зазеленел и стал прыгать и летать по всему дому. Купили ему клетку, но он сразу не взлюбил ее. Ел он с нами за столом, ставили ему отдельное блюдечко, но он прыгал по столу и ел что понравиться из всех тарелок. Через два месяца Гошку было не узнать. Он превратился в голубого толстенького красавчика, скандального и нахального. Спал на оконных шторах и там же и только там гадил. Так что шторы у нас стали разноцветными, потому что все Гошкины прелести не отстирывались. Компания у нас была большая и вообще дом был проходным, двери и окна никогда, даже ночью не закрывались. Приходил какой-то народ с тортами, с выпивкой, с игрушками. Знакомые и не очень оставляли на вечер детей, если уезжали в гости или в театр. И попугай стал всеобщим любимцем. Как-то перед новым годом зашел с рюмкой знакомый музыкант. Гошка уселся у него на плече и покусывая бутерброд что-то нежно барабанил музыканту в ухо. Так прошел час. Пьяненький музыкант вдруг сказал, - а ты знаешь ваш попугай проговорил мне слов сто и два больших монолога. Попробуйте с ним медленно разговаривать, увидишь, как он заговорит... И вся наша гвардия стала учить Гошку говорить. Проблема была в том, что он говорил очень быстро. Но постепенно из его скороговорок стали слышаться отдельные слова. Первое услышанное мной слово было -сука, оно стало вообще любимым его ругательством, откуда он его взял, не знаю, но подозреваю, что такое большое сообщество часто оставляемых без присмотра людей, да тот же музыкант, вполне могли для смеха научить Гошку ругаться. Матерщинником он стал отменным. Говорил моим голосом, смеялся, как Машка и больше всех любил Пашку. Все время сидел у кого то на плече и общался-общался с самозабвением. Когда Машка надолго зависала дома, он повисал вверх ногами на ее пышной челке и преданно смотрел в глаза. Первое время мы боялись, что он клюнет ее в глаз... Сосед наверху никогда не выключал радио и Гошка научился многим песням. Но коронным номером его был гимн советского союза. После чего он вскакивал на Пашку и дергая его за одеяло, орал на всю квартиру моим голосом - паразит! в школу пора, в школу пора!- Один раз у нас был самый настоящий скандал из-за попугая. Пришла Мария в шикарной блузке с приятельницей, садятся пить чай с диалогом - ах, какая блузочка - да Боря подарил - ой, а ты скажи Коле, что дали поносить, чтобы купить, сходим куда-нибудь.- Так и сделали. Коля приходит с работы, дает деньги на кофточку, садится обедать, попугай, как всегда на плече у жующего, и один в один повторяет весь диалог Машки с подругой. Я потом час бегала за Колей вокруг дома по морозу, упрашивала успокоиться. Потом долго смеялись. Да без памяти влюбленный в свою жену Коля все мгновенно забывал. Мне казалось, ему даже где-то льстили все эти мужские водовороты вокруг Машки. Был еще смешной случай. Как обычно где-то в конце недели вдруг кончаются деньги (а я тогда за неделю написывала картин на тройной средний заработок). Сажусь за малютки, жарю их в духовке, поливаю лаком. От жарки ночные пейзажи под лаком обретают очень красивый монохром. Звоню заказчице. Все это под нытьем - ма, теть Зой, Ешка - денег нет. Да сейчас приедет заказчица, пойдете по магазинам.- Приходит дама в перьях на шляпке. Мы забыли загнать Гошку в другую комнату, что старались всегда делать при посторонних. Он в восторге от перьев забирается ей на голову и устраивает там любовный танец. Мы с криком сгоняем его. Тетка в шоке. Тут Гошка обиженно садится на соседний стул и повторяет с садистскими подробностями весь наш разговор по поводу денег и жарки картинок. Тетка в панике убегает. Таких случаев было множество и мы не представляли уже и жизни без Гошки, легче казалось бы руку потерять. Он возмужал и возникли у него свои мужские потребности. Как-то случайно приятельница обронила клубок из ниток для вязания ярко-красного цвета. Гошка взгромоздился на него и началась свадьба. Он он шепелявил, щелкал, называл клубок мой голубчик (машкино выражение) и почему-то пустячок. С тех пор с этим клубком он не расставался. Мы пытались приносить точно такой же, потому что невеста наша стала серо-черной и завоняла, но Гошка устраивал такие скандалы, что клубок и остался жить у нас вторым попугаем. Каждую весну ребята приволакивали с улицы сброшенных непогодой птенцов. Как то раз мы подобрали из-под колес на дороге вороненка. У него что-то было с крылом и он у нас зажился. Назвали его Сарой. Уж очень он был похож на старую обиженную на весь мир носатую даму. Посадили по первости в Гошкину клетку, в которой тот никогда не сидел. Гошка игнорировал всех этих птенцов, которых мы откармливали и отвозили в парк культуры, но Сару он невзлюбил. Он прыгал по клетке и сердито орал -Сара сука! Сука, Сара!- Месяца через два Сара стала клокотать, мы испугались, что заболела, оказалось, она пыталась заговорить. Сара очень любила, когда ее украшали побрякушками и бантиками, садилась перед зеркалом и что-то бормотала в восхищении. Сидела только в одном месте - на спинке старого кресла, чем привела его в полную негодность и никого из чужих в кресло не пускала. Любимым развлечением всех было, когда увешанная побрякушками ворона кокетливо поводя хвостом прыгала перед попугаем, который норовил сорвать с нее что-нибудь блестящее, после чего разыгрывался громкий скандал с чисткой перьев. К сожалению, я уехала в Крым, оставив попугая приятельнице, а ворону приходил подкармливать знакомый. Приятельница выставила клетку на балкон, отчего от тоски и солнца он заболел, ослеп и за три дня умер. А Сару приятель со словами - загадила весь дом - выкинул на улицу, где я думаю она быстро погибла из-за доверчивости к людям. Птенцов ребята продолжали приносить, но уже никогда никого не оставляли. Мы с полгода не решались выбросить попугайную клетку. А приятельница сказала - подумаешь...- У меня нет-нет да возникает попугайная мысль, но из-за своей бездомно-суетной жизни все как-то не овеществляется...
Самое смешное, первого внука мы назвали Егорием, просто по святкам взяли ближайшего святого, им оказался грузинский князь Егорий. Внук стал Гошей - и только потом мы вспомнили, что так звали нашего попугая....

Одесса это было нечто...

Я проводила там у братьев мамы почти все детские каникулы и уже в поезде улыбалась, - это был неповторимый пронизанный юмором город - взрывная смесь русский, евреев и греков - перестройка двух последних для города помножила на ноль, а русские остались заложниками желания левой пятки вождей всех мастей сесесера... Если у меня и присутствует в органоне уже на физическом уровне чувство юмора и чем угрюмее жизненные обстоятельства, тем самоирония становится сильнее - именно ирония по отношению к самому себе и была главным в этом смеющемся в первую очередь над собой городе. Это было неповторимым нигде в мире качеством, не просто лицом - душой города, кричащим против монополизма мира - вопящем в желании сохранить свое неповторимое лицо. Большой гребенкой объединения и смешания мира стирается характер стран и городов. Мир становится большой америкой, где перемешаны национальности и остается еще разница только в цвете кожи и религии, и та стирается понемногу. Мир из ЧЕЛ-оВЕКов разных стран с их национальным характером превращается в землян... Судя по Одессе, как самом ярком показателе, это очень грустно.
========================================

Уезжал Шамис. Сказал — приходите, возьмите, что надо. Народ потянулся. Прощаться и брать.
Горевоцкие тоже пошли. Оказалось — поздно! На полу в пустой гостиной валялась только стопка нот «Песни советской эстрады», а на подоконнике стояла клетка с попугаем. Горевоцкая, тайная жадина, стала голосить — да зачем же вы уезжаете, кидаться на грудь Шамису, косясь, а вдруг где-нибудь что-нибудь. Шамис, растроганный показательным выступлением Горевоцкой, говорил, мол, что ж вы так поздно, вот посуда была, слоники, правда пять штук, книги, кримплены. А Горевоцкий шаркал ножкой — да что вы, мы так, задаром пришли. После горячих прощаний Горевоцкая уволокла ноты и попугая. Не идти же назад с пустыми руками.
Попугая жако звали Зеленый. Зеленый был серый, пыльный, кое-где битый молью, прожорливый и сварливый. На вопрос, сколько ему лет, Шамис заверил, что Зеленый помнит все волны эмиграции. Даже белую, в двадцатые годы.
Первый день у Горевоцких Зеленый тосковал. Сидел нахохленный, злой. Много ел. Во время еды чавкал, икал и плевался шелухой. Бранился по-птичьи, бегал туда-сюда по клетке и громко топал. На следующее утро стал звонить. Как телефон и дверной звонок. Да так ловко, что Горевоцкая запарилась бегать то к телефону, то к двери. Еще через сутки он прокричал первые слова:
— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сво-о-лочь!
— Значит, он и у Зельмана жил!.. — воскликнула Горевоцкая.
Зельман Брониславович Грес был известным в Черновцах квартирным маклером.
Последующие пять дней Зеленый с утра до вечера бормотал схемы и формулы квартирных обменов, добавляя время от времени «Вам как себе», «Побойтеся Бога!», «Моим врагам!» и «Имейте состраданию». Тихое это бормотание внезапно прерывалось истеричным ором:
— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сволочь!
Через неделю в плешивой башке попугая отслоился еще один временной пласт, и Зеленый зажужжал, как бормашина, одновременно противно и гнусаво напевая:
— Она казалась розовой пушин-ы-кой
В оригинальной шубке из песца...
— Заславский! Дантист! — радостно определила Горевоцкая. — Я в молодости у него лечилась, — хвастливо добавила она и мечтательно потянулась.
Зеленый перестал есть и застыл с куском яблока в лапе. Он уставился на Горевоцкую поганым глазом и тем же гнусавым голосом медленно и елейно протянул:
— Хор-роша! Ох как хор-роша!
Горевоцкий тоже посмотрел на жену. Плохо посмотрел. С подозрением.
— Может, он тебя узнал?!
— Да ты что?! — возмутилась Горевоцкая. — Побойся Бога!
— Имейте состраданию! — деловито заявил Зеленый и, громко тюкая клювом, принялся за еду.
Ночью он возился, чесался, медовым голосом говорил пошлости и легкомысленно хохотал разными женскими голосами.
— Бордель! — идентифицировал Горевоцкий, злорадно глядя на жену. — Значит, ты не одна у него лечилась!
От греха попугая решили отдать в другие руки. Недорого. Зеленый, в ожидании участи, продолжал напевать голосом дантиста, внимательно следя за Горевоцкой из-за прутьев клетки:
— Моя снежин-ы-ка!
Моя пушин-ы-ка!
Моя царыца!
Царыца грез!
Вечером пришла покупательница — большая любительница домашних животных. Зеленый пристально взглянул на потенциальную хозяйку, отвернул голову и скептически изрек:
— Ничего особенного! Первый рост, шестидесятый размер!
— Это я — первый рост?! — возмутилась покупательница и, обиженно шваркнув дверью, ушла.
— Магазин готового платья? — предположил Горевоцкий. И тут же засомневался: — Хотя... попугай в магазине...
— А может, Фима Школьник? Он немножко шил... — покраснела Горевоцкая и опустила ресницы.
— Школьник? — подозрительно переспросил Горевоцкий.
Зеленый четко среагировал на ключевое слово «школьник» и завопил:
— Товарищ председатель совета дружины! Отря-ад имени Павлика Морозова, живущий и работающий под девизом...
— Живой уголок. В сто первой школе, — хором заключили Горевоцкие.
А Зеленый секунду передохнул и заверещал:
— Зельман! Тапочки! Сво-о-лочь!
По городу разнеслась весть, что попугай Горевоцких разговорился и раскрывает секреты прошлого, разоблачает пороки прежних хозяев и при этом матерится голосом бывшего директора сто первой школы.
Из Израиля, Штатов, Австралии, Венесуэлы полетели срочные телеграммы: «Не верьте попугаю! Он все врет!»
Горевоцкие завели себе толстый блокнот, забросили телевизор, каждый вечер садились у клетки с попугаем и записывали компромат на бывших владельцев птицы.
«Морковские, — писал Горевоцкий, — таскали мясо с птицекомбината в ведрах для мусора».
«Реус с любовницей Лидой гнали самогон из батареи центрального отопления».
«Старуха Валентина Грубах, член партии с 1924 года, тайно по ночам принимала клиентов и торговала собой».
«Жеребковский оказался полицаем и предателем, а его жена его же и заложила».
«Сапожник Мостовой, тайный агент НКВД, брал работу на дом и по ночам стучал молотком. Будя соседей».
Однажды Зеленый закашлялся и сказал, знакомо картавя:
— Алес, Наденька! Рэволюция в опасности!
Горевоцкие испуганно переглянулись. А попугай с той поры замолчал. Выговорился.
И только иногда, когда Горевоцкий приходит с работы, попугай устало и грустно произносит:
— Зельман, тапочки! Надень тапочки! — и ласково добавляет: — Сволочь...

Великий и могучий...Только в нашей стране слово «угу» является

синонимом к словам «пожалуйста», «спасибо», «добрый день», «не за что» и «извините», а слово «давай» в большинстве случаев заменяет «до свидания».
Как перевести на другие языки, что «очень умный» — не всегда комплимент, «умный очень» — издевка, а «слишком умный» — угроза?
Почему у нас есть будущее время, настоящее и прошедшее, но всё равно настоящим временем мы можем выразить и прошедшее («Иду я вчера по улице...»), и будущее («Завтра я иду в кино»), а прошедшим временем мы можем выразить приказ («Быстро ушёл отсюда!»)?
Есть языки, где допустимо двойное отрицание, есть — где не допускается; в части языков двойное отрицание может выражать утверждение, но только в русском языке двойное утверждение «ну да, конечно!» — выражает отрицание или сомнение в словах говорящего.
Все иностранцы, изучающие русский, удивляются, почему «ничего» может обозначать не только «ничего», но и «нормально», «хорошо», «отлично», а также «всё в порядке» и «не стоит извинений».
В русском языке одними и теми же нецензурными выражениями можно и оскорбить, и восхититься, и выразить все остальные оттенки эмоций.
В ступор человека, изучающего русский, может ввести фраза «да нет, наверное», одновременно несущая в себе и утверждение, и отрицание, и неуверенность, но всё же выражающая неуверенное отрицание с оттенком возможности положительного решения.
Попробуйте внятно объяснить, какая разница между «выпить чай» и «выпить чаю»; какая разница между «тут» и «здесь»; почему действие в прошлом можно выразить словами «раньше», «давно», «давеча», «недавно», «намедни» и десятком других и почему в определённых ситуациях их можно заменить друг на друга?
Попробуйте объяснить иностранцу фразу «Руки не доходят посмотреть».
Как точно назвать наклонение с частицей «бы», когда она выражает в разных ситуациях и условие, и просьбу, и желание, и мечтательность, и необходимость, и предположение, и предложение, и сожаление?
В русском языке иногда у глагола нет какой-либо формы, и это обусловлено законами благозвучия. Например: «победить». Он победит, ты победишь, я... победю? побежу? побежду? Филологи предлагают использовать заменяющие конструкции «я одержу победу» или «стану победителем». Поскольку форма первого лица единственного числа отсутствует, глагол является недостаточным.
Классика:
Стакан на столе стоит, а вилка лежит. Если мы воткнем вилку в столешницу, вилка будет стоять. То есть стоят вертикальные предметы, а лежат горизонтальные?
Добавляем на стол тарелку и сковороду. Они вроде как горизонтальные, но на столе стоят. Теперь положим тарелку в сковородку. Там она лежит, а ведь на столе стояла. Может быть, стоят предметы готовые к использованию? Нет, вилка-то готова была, когда лежала.
Теперь на стол залезает кошка. Она может стоять, сидеть и лежать. Если в плане стояния и лежания она как-то лезет в логику «вертикальный-горизонтальный», то сидение — это новое свойство. Сидит она на попе. Теперь на стол села птичка. Она на столе сидит, но сидит на ногах, а не на попе. Хотя вроде бы должна стоять. Но стоять она не может вовсе. Однако если мы убьём бедную птичку и сделаем чучело, оно будет на столе стоять.
Может показаться, что сидение — атрибут живого, но сапог на ноге тоже сидит, хотя он не живой и не имеет попы. Так что, поди ж пойми, что стоит, что лежит, а что сидит.
А мы ещё удивляемся, что иностранцы считают наш язык сложным и сравнивают с китайским.

(no subject)

Задумчиво...
Здесь зашел разговор, как каждый человек честно мог бы себя охарактеризовать... Чесала репу - вычесала только одно слово - лежачий камень...ну тот, под который вода не течет... - Бывает, проснешься как птица,Крылатой пружиной на взводе.И хочется жить и трудиться...
Но к завтраку это проходит.

На изображении может находиться: один или несколько человек

Смейся - вопреки....где она теперь та Одесса!

Город моих детских каникул с запахом моря и улыбкой до ушей...

Рассказ напечатан изначально в одесском юморном журнале

Уезжал Шамис. Сказал — приходите, возьмите, что надо. Народ потянулся. Прощаться и брать.
Горевоцкие тоже пошли. Оказалось — поздно! На полу в пустой гостиной валялась только стопка нот «Песни советской эстрады», а на подоконнике стояла клетка с попугаем. Горевоцкая, тайная жадина, стала голосить — да зачем же вы уезжаете, кидаться на грудь Шамису, косясь, а вдруг где-нибудь что-нибудь. Шамис, растроганный показательным выступлением Горевоцкой, говорил, мол, что ж вы так поздно, вот посуда была, слоники, правда пять штук, книги, кримплены. А Горевоцкий шаркал ножкой — да что вы, мы так, задаром пришли. После горячих прощаний Горевоцкая уволокла ноты и попугая. Не идти же назад с пустыми руками.
Попугая жако звали Зеленый. Зеленый был серый, пыльный, кое-где битый молью, прожорливый и сварливый. На вопрос, сколько ему лет, Шамис заверил, что Зеленый помнит все волны эмиграции. Даже белую, в двадцатые годы.
Первый день у Горевоцких Зеленый тосковал. Сидел нахохленный, злой. Много ел. Во время еды чавкал, икал и плевался шелухой. Бранился по-птичьи, бегал туда-сюда по клетке и громко топал. На следующее утро стал звонить. Как телефон и дверной звонок. Да так ловко, что Горевоцкая запарилась бегать то к телефону, то к двери. Еще через сутки он прокричал первые слова:
— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сво-о-лочь!
— Значит, он и у Зельмана жил!.. — воскликнула Горевоцкая.
Зельман Брониславович Грес был известным в Черновцах квартирным маклером.
Последующие пять дней Зеленый с утра до вечера бормотал схемы и формулы квартирных обменов, добавляя время от времени «Вам как себе», «Побойтеся Бога!», «Моим врагам!» и «Имейте состраданию». Тихое это бормотание внезапно прерывалось истеричным ором:
— Зельман! Тапочки! Надень тапочки, сволочь!
Через неделю в плешивой башке попугая отслоился еще один временной пласт, и Зеленый зажужжал, как бормашина, одновременно противно и гнусаво напевая:
— Она казалась розовой пушин-ы-кой
В оригинальной шубке из песца...
— Заславский! Дантист! — радостно определила Горевоцкая. — Я в молодости у него лечилась, — хвастливо добавила она и мечтательно потянулась.
Зеленый перестал есть и застыл с куском яблока в лапе. Он уставился на Горевоцкую поганым глазом и тем же гнусавым голосом медленно и елейно протянул:
— Хор-роша! Ох как хор-роша!
Горевоцкий тоже посмотрел на жену. Плохо посмотрел. С подозрением.
— Может, он тебя узнал?!
— Да ты что?! — возмутилась Горевоцкая. — Побойся Бога!
— Имейте состраданию! — деловито заявил Зеленый и, громко тюкая клювом, принялся за еду.
Ночью он возился, чесался, медовым голосом говорил пошлости и легкомысленно хохотал разными женскими голосами.
— Бордель! — идентифицировал Горевоцкий, злорадно глядя на жену. — Значит, ты не одна у него лечилась!
От греха попугая решили отдать в другие руки. Недорого. Зеленый, в ожидании участи, продолжал напевать голосом дантиста, внимательно следя за Горевоцкой из-за прутьев клетки:
— Моя снежин-ы-ка!
Моя пушин-ы-ка!
Моя царыца!
Царыца грез!
Вечером пришла покупательница — большая любительница домашних животных. Зеленый пристально взглянул на потенциальную хозяйку, отвернул голову и скептически изрек:
— Ничего особенного! Первый рост, шестидесятый размер!
— Это я — первый рост?! — возмутилась покупательница и, обиженно шваркнув дверью, ушла.
— Магазин готового платья? — предположил Горевоцкий. И тут же засомневался: — Хотя... попугай в магазине...
— А может, Фима Школьник? Он немножко шил... — покраснела Горевоцкая и опустила ресницы.
— Школьник? — подозрительно переспросил Горевоцкий.
Зеленый четко среагировал на ключевое слово «школьник» и завопил:
— Товарищ председатель совета дружины! Отря-ад имени Павлика Морозова, живущий и работающий под девизом...
— Живой уголок. В сто первой школе, — хором заключили Горевоцкие.
А Зеленый секунду передохнул и заверещал:
— Зельман! Тапочки! Сво-о-лочь!
По городу разнеслась весть, что попугай Горевоцких разговорился и раскрывает секреты прошлого, разоблачает пороки прежних хозяев и при этом матерится голосом бывшего директора сто первой школы.
Из Израиля, Штатов, Австралии, Венесуэлы полетели срочные телеграммы: «Не верьте попугаю! Он все врет!»
Горевоцкие завели себе толстый блокнот, забросили телевизор, каждый вечер садились у клетки с попугаем и записывали компромат на бывших владельцев птицы.
«Морковские, — писал Горевоцкий, — таскали мясо с птицекомбината в ведрах для мусора».
«Реус с любовницей Лидой гнали самогон из батареи центрального отопления».
«Старуха Валентина Грубах, член партии с 1924 года, тайно по ночам принимала клиентов и торговала собой».
«Жеребковский оказался полицаем и предателем, а его жена его же и заложила».
«Сапожник Мостовой, тайный агент НКВД, брал работу на дом и по ночам стучал молотком. Будя соседей».
Однажды Зеленый закашлялся и сказал, знакомо картавя:
— Алес, Наденька! Рэволюция в опасности!
Горевоцкие испуганно переглянулись. А попугай с той поры замолчал. Выговорился.
И только иногда, когда Горевоцкий приходит с работы, попугай устало и грустно произносит:
— Зельман, тапочки! Надень тапочки! — и ласково добавляет: — Сволочь...

Очередное весеннее серое утро, когда серебряная гризаль

покрывает окружающий мир, лишая его контрастности, размывая мелочи, что бывает только весной, прибавляя глазам запахи почек и прелой земли, любовной очумелости птиц, просто прущей из земли нежной празелени...веснаааа, семьдесят седьмая, с каждым седым волосами годом все более долгожданная.